Читаем Илион онлайн бесплатно

– Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном заступничестве, поют и приносят жертвы в ее храме, как велел Гектор. – Елена вновь устремляет взгляд во дворик, словно пытается отыскать ту единственную поющую птицу.

Поздно молить Афину о милости, думаю я, и внезапно у меня вырывается:

– Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и другие орудия, дабы я это исполнил.

Елена стремительно оборачивается; даже в сумерках я вижу потрясение на ее лице. Как будто она наконец осознала мои ужасные предсказания. Нагая, Елена возвращается и садится на край постели, где я лежу, опершись на локоть.

– Ты сказал, убить Афину? – шепчет она гораздо тише, чем раньше.

Я киваю.

– Значит, богов можно убить? – спрашивает Елена так тихо, что я за фут еле могу разобрать ее слова.

– Думаю, да. Только вчера я слышал, как Зевс сказал Аресу, что боги могут умереть.

И я рассказываю о раненых Афродите и Аресе и странной лечебнице. Объясняю, что Афродита выйдет из бака уже сегодня – а возможно, уже вышла, ибо на Олимпе день и ночь тогда же, когда в Илионе, и там тоже уже «завтра».

– Ты можешь попасть на Олимп? – шепчет она и глубоко задумывается. Потрясение мало-помалу сходит с ее лица, превращаясь в… во что? – Путешествовать между Илионом и Олимпом, когда тебе захочется?

Я молчу, понимая, что и так наговорил лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а моя Муза в ее обличье? Нет, я уверен, передо мной именно она. Не спрашивайте почему. А если даже я и не прав, плевать.

– Да. – Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще спят. – Я могу попасть на Олимп, когда захочу, и оставаться невидимым для богов.

Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине, только поет одинокая птица, обманутая мнимым рассветом. У главного входа должна быть стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета упираемых в камни копий. Вечно оживленные улицы Илиона замерли. Даже пение троянок в храме Афины смолкло.

– Дала ли тебе Афродита средство убить Афину? Какое-нибудь оружие богов?

– Нет.

Я не рассказываю ей про Шлем Аида, или квит-медальон, или мой тазерный жезл. Ничем из этого богиню не умертвишь.

И вдруг кинжал снова в ее руке, в дюймах от моей кожи. Где она его прячет? Как извлекает настолько стремительно? Похоже, у нас обоих есть свои маленькие тайны.

Кинжал придвигается ближе.

– Если я убью тебя сейчас, – шепчет Елена, – это изменит известную тебе песню об Илионе? Скажется на будущем… этом будущем?

Томми, мальчик, не время откровенничать, предостерегает здравая часть моего рассудка. Но я все равно говорю правду.

– Не знаю. Я не вижу, как это может на что-нибудь повлиять. Если мне… суждено… умереть сегодня, то какая разница, от твоей руки или от Афродитиной? Я не действующее лицо этой драмы, а всего лишь наблюдатель.

Елена рассеянно кивает, словно вопрос о моей смерти – в любом случае дело второстепенное. Затем поднимает кинжал, так что острие почти упирается в белую шею у самого подбородка.

– Если я сейчас покончу с собой, это изменит песню?

– Я не представляю, как это поможет Илиону или повлияет на исход войны.

Тут я, конечно, покривил душой. Елена – центральный персонаж гомеровской поэмы. Кто знает, останутся ли греки под стенами города, если она себя убьет. За что им будет сражаться? За честь, славу, добычу. С другой стороны, Агамемнон и Менелай утратят главную награду, Ахиллес по-прежнему сидит обиженный в своем шатре… Станут ли десятки тысяч других ахейцев сражаться ради одной лишь добычи? После стольких лет грабежа на островах и в прибрежных троянских городах трофеев у них предостаточно. Возможно, захватчики насытились и ждут только предлога вернуться домой. Именно поэтому Менелай согласился на поединок с Парисом, чтобы определить победителя, – поединок, из которого Афродита унесла Париса. Унесла на это ложе, Парис с Еленой занимались сексом на этом ложе всего несколько часов назад. Возможно, самоубийство Елены и впрямь положит конец войне.

Она опускает кинжал.

– Десять лет я думаю о том, чтобы убить себя, Хок-эн-беа-уиии. Но я слишком люблю жизнь и слишком ненавижу смерть, хотя и заслужила ее.

– Нет, не заслужила, – возражаю я.

Она улыбается:

– А Гектор заслужил? Или его сын? Или царственный Приам, бывший мне великодушнейшим из отцов? А все эти люди, которые сейчас пробуждаются? И даже воины – неужто Ахиллес и те, кто уже сошел в хладный Аид, заслуживают смерти из-за вероломной женщины, которая избрала похоть, тщеславие и похищение? А как насчет тысяч троянок, которые честно служат своим мужьям и богам, однако их оторвут от дома, от детей и продадут в рабство из-за меня? Достойны ли они такой участи только потому, что я предпочла жизнь?

– Ты не заслуживаешь смерти, – упрямо повторяю я.

Моя кожа, волосы и кончики пальцев по-прежнему сохраняют ее аромат.