Читаем Илион онлайн бесплатно

Я квитировался в большой дом Гектора еще до рассвета. Позапрошлым вечером, в обличье ныне обезглавленного копейщика Долона, я сопровождал Гектора, когда тот искал в доме жену и сына. Поскольку мне известно расположение комнат, я квитировался прямиком в детскую, которая примыкает к спальне Андромахи. Младенец, которому нет и года, лежит в резной колыбели, над ним натянута сетка от насекомых. Рядом спит на ложе нянька – та, что была с Гектором и Андромахой на укреплениях, когда мальчик так испугался отражения в отцовском шлеме. Она тоже крепко спит, ее тонкое, просвечивающее одеяние ниспадает сложными, как на рисунках Обри Бёрдслея, складками. Даже ночная одежда подпоясана на греческий и троянский манер под самой грудью, и видно, какой большой и белый у нее бюст, озаренный светом от треножников на террасе, где стоят стражники. Я и раньше догадывался, что она – кормилица. Это существенно, поскольку замысел требует похитить ребенка вместе с кормилицей, оставив Андромаху в доме – после того, как ей явится «Афродита» и скажет, будто дитя украдено богами в отместку за неведомые грехи троянцев и если Гектор желает снова увидеть сына, пусть приходит за ним на Олимп, и все в таком роде.

Первым делом надо схватить ребенка, потом няньку. Подозреваю, что она гораздо сильнее меня и, без сомнения, лучше дерется, поэтому, если потребуется, я оглушу ее тазером, хотя мне этого не хочется. Затем я должен быстренько квитироваться с ними обоими на холм с быстро растущим населением в древней Индиане, отыскать Найтенгельзера (что делать с Патроклом, я еще не решил) и убедить схолиаста приглядеть за ребенком и нянькой до моего возвращения.

Сможет ли Найтенгельзер пасти троянскую няньку дни, недели, месяцы, пока все не закончится? В схватке мужчины-античника из двадцатого века и троянской кормилицы тысяча двухсотого года до нашей эры я бы поставил на кормилицу. Впрочем, это уже головная боль Найтенгельзера. Мое дело – убедить Гектора, что тот должен сразиться с богами, и лучший довод посапывает передо мной в колыбельке.

Маленький Скамандрий, получивший от жителей Илиона ласковое прозвище Астианакт, Владыка города, начинает тихонько хныкать во сне и потирает кулачками раскрасневшиеся щечки. Даже под защитой Аидова Шлема я застываю и гляжу на кормилицу. Та по-прежнему спит, но первый же детский крик почти наверняка ее разбудит.

Сам не зная зачем, я снимаю Аидов Шлем и становлюсь видимым для себя. Больше меня увидеть некому, кроме двух жертв, а они через несколько секунд будут за десять тысяч миль отсюда и не смогут сообщить мои приметы троянской полиции.

Я подхожу на цыпочках и убираю сетку от насекомых. Налетевший с далекого моря бриз треплет занавески на террасах и колышет более легкую ткань над колыбелью. Малыш молча распахивает голубые глаза и смотрит прямо на меня. И улыбается мне, своему похитителю, хотя я думал, что младенцы боятся чужих, тем более чужих в своей спальне посреди ночи. Впрочем, что я вообще знаю о детях? У нас со Сьюзен их не было, а студенты, которых я учил много лет, были частично или плохо оформившиеся взрослые – долговязые, нескладные, лохматые, неуклюжие в общении, придурковатые с виду. Я бы даже не мог уверенно сказать, что младенцы до года умеют улыбаться.

Однако Скамандрий улыбается мне. Еще миг – и он поднимет рев, мне придется схватить его, схватить кормилицу и квитироваться отсюда нафиг. Могу ли я квитировать с собой еще двоих? Ладно, скоро узнаю. Затем я должен вернуться и за три минуты оставшегося в браслете заряда похитить облик Афродиты и предъявить Андромахе ультиматум.

Что с ней будет? Закатит ли она истерику? Будет ли рыдать? Сомневаюсь. За недавние годы Ахиллес убил ее отца и семерых братьев, ее мать стала добычей Ахиллеса, а затем умерла, рожая ребенка своего насильника, враги разграбили и осквернили родной дом Андромахи. Она не просто выжила, но и дала жизнь здоровому ребенку. И теперь она каждый день провожает Гектора на битву, зная в душе, что рок его предрешен жестокой волей богов. О, это вовсе не слабая женщина. Даже в обличье Афродиты мне лучше приглядывать за рукавами Андромахи, нет ли там кинжала, чтобы ответить богине на известие о похищении.

Я тянусь к младенцу. Пальцы с грязными ногтями уже в дюйме от розовой кожи – и тут я отдергиваю их прочь.

Не могу.

Ошарашенный собственным бессилием перед лицом рока – общего рока, ибо даже грекам их победа принесет одни лишь несчастья, – я выхожу из детской, не удосужившись даже натянуть Шлем Аида.