Читаем Илион онлайн бесплатно
– О, ты умеешь предвидеть будущие взлеты и падения? – с иронией заметил Шекспир. – Мастер Калибан бороздит Океан Времени, а не только марсианский океан, о котором говорил?
Манмут не ответил – так спешил разрешить загадку.
– Вы посвятите фолио тысяча шестьсот двадцать третьего года Уильяму Герберту и его брату, а когда сонеты напечатают, на титульном листе будет стоять «г-ну У. Г.».
Драматург уставился на моравека, словно на порождение горячечного бреда. Манмуту хотелось сказать: «О нет, мастер Шекспир, это вы – бред умирающего мозга». Вслух он произнес:
– Мне просто кажется интересным, что вы любили юношу или мальчика.
К изумлению Манмута, Шекспир повернулся, вытащил из-за пояса кинжал и поднес к головному отделу моравека.
– Есть ли у тебя глаз, маленький Калибан, чтобы мне вонзить в него клинок?
Осторожно, чтобы не приблизить оболочку к острию, Манмут покачал головой:
– Приношу извинения. Я здесь чужой и не знаком с вашими обычаями.
– Видишь три ближайшие головы на кольях?
Манмут перевел взгляд, не поворачивая головы:
– Да…
– Еще неделю назад их обладатели тоже были не знакомы с нашими манерами, – прошипел поэт.
– Укол принят к сведению, сэр, – сказал Манмут. – Каламбур намеренный.
Шекспир спрятал кинжал в кожаные ножны. Манмут помнил, что его собеседник – актер и склонен к жестам и преувеличениям, хотя кинжал не был бутафорским. Впрочем, Шекспир и не опроверг его слов.
Оба посмотрели на Темзу. Чудовищно огромное рыжее солнце висело низко в закатной дымке. Шекспир заговорил, негромко и мягко:
– Если я напишу эти сонеты, Калибан, то для того, чтобы исследовать в них свои ошибки, слабости, сделки с совестью, тщеславие и мучительную двойственность, как мы щупаем языком кровавую дырку от зуба, выбитого в кабацкой драке. Как ты убил своего друга, Орфу с Ио?
Манмут не сразу понял вопрос.
– Я не смог завести «Смуглую леди» в прибрежный грот. Пытался, но не смог. Реактор отказал, и мы остались без тока. «Леди» села на мель на глубине меньше четырех саженей примерно в трех милях от берега. Я пытался продуть все балластные цистерны, чтобы положить ее на бок, открыть грузовые двери и добраться до друга, однако она засела намертво.
Он бросил взгляд на поэта. Шекспир вроде бы внимательно слушал. Дома на мосту за его спиной алели в закатном свете.
– Я выбрался наружу, переключился на внутренний О-два и нырял несколько часов кряду, – продолжал Манмут. – Я пытался пустить в ход лом, остатки ацетилена и мои пальцы-манипуляторы, но не сумел ни вскрыть двери отсека, ни расчистить завалы в затопленном коридоре. Какое-то время Орфу поддерживал со мною связь – пока внутренние системы подлодки не отказали окончательно. В его голосе не слышалось ни беспокойства, ни страха, только усталость… страшная усталость. До последней секунды. Там, внизу, было очень темно. Видимо, я потерял сознание. Наверное, сейчас я лежу на дне марсианского океана, умерший вместе с Орфу, или умираю, и клетки органического мозга в предсмертном всплеске активности рождают видение о нашем разговоре.
– В твоей груди вместились все сердца, – монотонно проговорил Шекспир, – которых ты, лишась, считал тенями, и там царит вся нежность без конца, что схоронил ты с прежними друзьями[28].
Манмут пришел в сознание и понял, что лежит на берегу в утреннем марсианском свете и его окружают десятки маленьких зеленых человечков. Они склонили над ним полупрозрачные зеленые лица и смотрели черными глазками. Когда он со слабым жужжанием сервоприводов приподнялся и сел, они попятились.
Существа были и впрямь маленькие. Манмут и сам имел рост чуть больше метра, а они были еще ниже. Облик их, более гуманоидный, чем у Манмута, тем не менее разительно отличался от человеческого. Они были двуногие прямоходящие, с руками, но без ушей, ртов и носов. Одежды существа не носили, а глядя на их трехпалые руки, Манмут вспомнил мультипликационных персонажей из медиаархивов Потерянной Эпохи. Еще он отметил, что они бесполы, а их плоть – если это плоть – прозрачна, как мягкий пластик. Внутри не было ни органов, ни кровеносных сосудов, только зеленые капли и комки, которые перетекали, как в любимой лава-лампе Манмута, которая осталась на затонувшей подлодке.
По тропинке, прорубленной в скале, спускались все новые и новые маленькие зеленые человечки. Манмут видел воздвигнутую каменную голову примерно в километре к востоку. Другая лежала на длинной, установленной на катки деревянной платформе у края обрыва, привязанная веревками. Лица было не различить.
Вот и она – в двухстах метрах от пляжа. Часть верхнего корпуса с надстройкой возвышалась над водой. Эхолот и сонар умерли еще раньше подлодки, и Манмут совершил самую, наверное, древнюю и досадную капитанскую оплошность – посадил свое судно на мель. Он помнил, что был на внутреннем кислороде и пытался открыть двери трюма. Видимо, он потерял сознание и за ночь волны выбросили его на берег.
