Читаем Илион онлайн бесплатно
– Тогда это мы, а не они, вторим этой странной новой реальности, – пророкотал иониец, однако его рокот звучал более зловеще, чем обычный смех.
– О чем ты? – спросил Манмут.
На западе показались багровые скалы. Они вздымались на семьсот-восемьсот метров над водами расширяющегося устья каньона Кандор.
– Мы как будто в безумном сне, – сказал Орфу. – Однако логика здесь последовательная… на свой безумный лад.
– О чем ты? – повторил Манмут, которому было не до словесных игр.
– Теперь мы знаем, чье лицо у каменных статуй, – сказал Орфу.
– Правда?
– Да. Это волшебник. Книжник. Повелитель сына Сикораксы.
Разум Манмута не мог соединить эти очевидные указания. Его систему до сих пор наполняли чужие нанобайты, спокойная, но умирающая ясность, доселе Манмуту неведомая, однако приятная… очень приятная.
– Кто? – спросил он, не заботясь, что друг сочтет его тупицей.
– Просперо, – сказал иониец.
До сих пор события вечера шли в точности, как сказано у Гомера.
Троянцы разожгли сотни огней сразу за ахейским рвом – последней линией греческой обороны, – но сломленные поражением греки даже не развели себе костров для приготовления пищи. Я морфировал в старого Феникса и присоединился к совету в шатре Агамемнона, где рыдающий Атрид – рыдающий! повелитель греков рыдал! – уговаривал своих военачальников собрать людей и бежать.
Агамемнон и прежде использовал эту стратегию – притворялся, будто хочет уплыть, чтобы на самом деле сплотить своих людей для битвы, однако сейчас это очевидно искренне. Волосы у Агамемнона всклокочены, доспехи покрыты кровью, на грязных щеках дорожки от слез, и он вправду хочет, чтобы его люди бежали и спасли себе жизнь.
Диомед, только что не называя Агамемнона трусом, клянется, если остальные бегут, остаться вдвоем со Сфенелом и воевать, «доколе город пред нами падет!»[38]. Ахейцы воинственными криками приветствуют его браваду.
Слово берет седовласый Нестор. По обыкновению упомянув свои лета (это визитная карточка всех его речей), он предлагает всем успокоиться, поесть, выставить дозорных, особенно вдоль вала, и тщательно все обсудить, прежде чем в панике ломануться к морю, к судам и домой.
На это, как и описано у Гомера, все соглашаются.
Семеро предводителей стражи во главе с пожилым Несторовым сыном Фразимедом уводят по сто бойцов на новые оборонительные позиции между рвом и стеной. Греки разводят костры, чтобы приготовить еду. Эти костры – в том числе тот, у которого скоро начнется пир Агамемнона, – выглядят жалко на фоне сотен троянских огней сразу за рвом, искры от которых снопами взметаются к низким грозовым тучам.
На пиру у Агамемнона, где собрались все ахейские владыки и военачальники, диалог продолжается точно, как описал Гомер. Нестор говорит первым, восхваляет отвагу и мудрость Агамемнона, но, по сути, напоминает, что он и заварил всю эту кашу, отняв у Ахиллеса пленную Брисеиду.
– Здесь ты прав, почтенный старец, – честно отвечает Агамемнон. – Я был не в себе. Нужно не только лишиться рассудка, но и ослепнуть, чтобы так оскорбить Ахиллеса.
Он выдерживает паузу, но никто из военачальников, сидящих на корточках у огня, не встает ему возразить.
– Я был слеп и безумен, – продолжает Атрид. – Не стану отрицать. Зевс так любит этого юношу, что Ахиллес в одиночку стоит целого батальона… даже нет, целой армии!
И снова никто не спорит.
– И поскольку ярость ослепила меня и отняла разум, я и выправлю положение. Заплачу царский выкуп, чтобы вернуть ахейца в наши ряды.
Собравшиеся вожди, включая Одиссея, одобрительно мычат, жуя говядину и курятину.
– Здесь, перед вами, друзья, я перечислю великолепные дары, которым куплю благосклонность молодого Ахиллеса. – Царь возвышает голос. – Семь новых треножников, не бывших в огне, десять талантов золота, двадцать начищенных рабами котлов, двенадцать быстроногих коней, стяжавших награды на гонках…
И так далее, и так далее. Все как у Гомера. И как недавно предсказывал я сам. Также, как я предсказывал, Агамемнон клянется отдать не тронутую им Брисеиду и еще два десятка троянок – это, правда, после того, как рухнут высокие стены Илиона, – а потом, в качестве основного блюда, любую из своих дочерей – Хрисомефису, Лаодику или Ифианассу. Здесь я отмечаю неувязку с предыдущим и последующим повествованием, в особенности отсутствие в списке Электры и, возможно, переиначенное имя Ифигении, но сейчас это не важно. На сладкое оставлены семь густозаселенных городов.
И, как и у Гомера, Агамемнон предлагает эти дары вместо извинений.
– Все это я обещаю ему, если он позабудет вражду, – кричит сын Атрея своим военачальникам. Рокочет гром, вспыхивают молнии, как будто Зевс теряет терпение. – Но пусть Ахиллес подчинится моей власти! Один лишь Аид, бог смерти, столь же безжалостен и упрям, как этот выскочка! Пусть Ахиллес склонится передо мной! Я старше его годами, я более царственный царь и вообще более велик!
Такие вот извинения.
