Читаем Илион онлайн бесплатно

Она провела их по наружной лестнице дома на террасу, засыпанную дюнами пыли, и дальше по подгнившей деревянной лесенке мимо разбитых окон на крышу.

– Что мы делаем? – прошептал Харман, когда все трое оказались в ночной прохладе на верху дома. – Разве нам не надо бежать к соньеру?

– Я вызову его сюда, – ответила Сейви.

Она встала на одно колено у парапета, активировала функцию ближней сети, закрывая мерцание свободной ладонью. Харман сел на корточки рядом с ней.

Даэман остался стоять. После жара мощеных улиц и узких проулков воздух здесь приятно освежал, к тому же сверху открывался занятный вид на гору. Справа взмывал в небо гигантский луч, заливая бледным сиянием улицы и крыши. Стемнело, над головой высыпали звезды. В городе не было фонарей, ни одно окно не горело, однако древние купола и арки сияли в голубом свете. По дороге Сейви сказала, что место, откуда бьет луч, называется Харам-эш-Шариф, или Храмовая гора, а две увенчанные куполами постройки у подножия машины – Купол Скалы и мечеть Аль-Акса.

Внезапно с улиц под ними донесся усиленный громкоговорителями крик:

– Итбах аль-Ягуд!

Крик повторился в лабиринте переулков на западе, которые отделяли путешественников от соньера.

– Итбах аль-Ягуд!

Сейви подняла взгляд от ладонного экрана.

– Что это? – свистящим шепотом спросил Харман. – Войниксы не разговаривают!

– Да, – ответила Сейви. – Вы слышите старинный призыв к молитве. Здесь в каждой мечети установлены автоматические муэдзины.

– Итбах аль-Ягуд! – эхом отдавался по темному городу настойчивый голос. – Аль-джихад! Итбах аль-Ягуд!

– Черт! – сказала Сейви, глядя на ладонный экран. – Вот почему дистанционное управление не работает.

– Что?

Даэман и Харман подошли ближе и сели на корточки, чтобы увидеть прямоугольный экранчик в дюймах над ее ладонью. Он показывал вид вперед из соньера на том месте, где они его оставили. Каменистая долина и стена светились зеленым – камера переключилась на ночное видение. Ближе, в объективе, двигались десятки войниксов: они всем телом кидались на соньер, колотили по нему булыжниками, нагромождали сверху тяжелые камни.

– Они повредили защитное поле и что-то сломали, – прошептала Сейви. – Соньер не прилетит за нами.

– Аллах акбар! – неслись усиленные громкоговорителями голоса со всех концов малоэтажного города. – Итбах аль-Ягуд! Итбах аль-Ягуд!

Все трое подошли к краю крыши. Даэману почудилось, будто улицы, дома и дворики содрогаются, дробятся, рушатся в отраженном голубом свете, потом он сообразил: нет, это что-то ползет по камням, крышам, стенам и куполам, словно полчища тараканов бегут на свет. Тут он прикинул расстояние и понял, что это не пауки и не тараканы сбегаются в их сторону, а войниксы.

– Итбах аль-Ягуд! – вопил металлический голос отовсюду. Звук эхом отражался от Храмовой горы, не теряя своей безмозглой призывности.

– Что это значит? – спросил Даэман.

Сейви смотрела, как озаренные голубым светом войниксы надвигаются по крышам и лабиринту кривых улочек. Волна насекомоподобных фигур была уже менее чем в двух кварталах, так что можно было различить скрежет лезвий о черепицу и топот манипуляторов. Старуха медленно повернулась к спутникам. Ее лицо в пульсирующем голубом свете было старым, как никогда.

– Итбах аль-Ягуд, – тихо повторила она. – Смерть евреям.

Я должен убить Патрокла.

Осознание приходит, словно шепот в ночи, когда я лежу без сна в мирмидонском лагере, в шатре Ахиллеса, упакованный в дряхлую плоть Феникса.

Я должен убить Патрокла.

Я никогда прежде не убивал. Господи, я же студентом колледжа протестовал против Вьетнамской войны, даже нашу старую собаку усыплять отвозила жена. Почти всю свою прошлую жизнь я считал себя пацифистом. Да что там, я в жизни никого не ударил.

Я должен убить Патрокла.

Это единственный выход. Я думал, что поможет риторика, – что подправленная риторика старого Феникса убедит мужеубийцу Ахиллеса встретиться с Гектором и зарыть топор войны.

Да уж, скорее я получил бы этим топором в лоб.

Решение Ахиллеса отплыть – променять славу на долгую благополучную жизнь – поразительно для меня, как для любого исследователя «Илиады», но оно логично. Для Ахиллеса честь по-прежнему дороже жизни, но после ссоры с Агамемноном он не видит чести в том, чтобы убить Гектора и погибнуть самому. Многоумный Одиссей, этот совершенный оратор, красноречиво расписывал, как нынешние ахейцы и бессчетные грядущие поколения будут чтить Ахиллеса, но тому нужно не их признание. Он должен быть героем в собственных глазах и не видит чести в том, чтобы убивать врагов Агамемнона и пасть за цели Агамемнона и Менелая. Поэтому он скорее отплывет к родным берегам и доживет свои годы заурядным смертным, утратив шанс стать членом горсточки счастливцев, братьев за двадцать веков до принца Хэла и Азенкура[40], чем поступится хотя бы крупинкой собственной чести на кровавой Илионской равнине.