Читаем Горбун онлайн бесплатно
– Теперь, – вновь заговорил он, собрав все свое хладнокровие, – теперь, господа, несмотря на мое живейшее отвращение, мне придется говорить о себе. После моего бракосочетания при покойном короле парижский парламент по требованию покойного герцога д’Эльбёфа, дяди по отцовской линии нашего несчастного родственника и друга, на совместном заседании всех палат вынес постановление, приостанавливающее отныне (в границах, определенных законом) мои права на наследство Неверов в целях соблюдения интересов юной Авроры де Невер, если та еще жива; я далек от того, чтобы жаловаться. Но это постановление, господа, тем не менее стало причиной моего глубокого и неизлечимого несчастья.
Все удвоили внимание.
Гонзаг взглядом дал понять Монтоберу, Жиронну и всей компании, что настал ключевой момент.
– Я был еще молод, – продолжал Гонзаг, – достаточно хорошо принят при дворе, уже очень богат. Моя знатность такова, что никто не посмел бы ее оспаривать. Я получил в жены чудо красоты, ума и добродетели. Как, спрашиваю я вас, как избежать подлых нападок завистников исподтишка?
Я был уязвим в одном пункте, это была моя ахиллесова пята! Постановление парламента ставило меня в ложное положение в том смысле, что, по мнению некоторых низких душ, подлых сердец, чей единственный хозяин – выгода, я заинтересован в смерти юной дочери герцога де Невера.
Поднялся шум возмущения подобными обвинениями.
– Господа! – заговорил Гонзаг, прежде чем господин де Ламуаньон призвал крикунов к порядку. – Так уж устроен мир! И нам его не изменить. У меня была материальная заинтересованность, стало быть, я мог иметь задние мысли. Клевета вела против меня беспроигрышную игру, не гнушаясь использовать эту карту. От огромного наследства меня отделяло одно-единственное препятствие. Следовательно, препятствие надо убрать! И что значит для подобных людей вся моя незапятнанная жизнь? Меня заподозрили в самых извращенных, в самых гнусных замыслах! Посеяли (я ничего не стану скрывать от совета) холодность, недоверие, почти ненависть между госпожой принцессой и мной. Они спекулировали даже трауром, украшавшим уединение этой святой женщины, и противопоставили живого мужа мертвому; используя тривиальное слово, господа, – жалкое словечко, употребляемое низшими сословиями, которое кажется мне не подходящим для нас, именуемых высшей знатью, – разрушили мою семью!
Он сделал особенное ударение на этом слове.
– Мою семью, мой дом, лишили меня отдыха, разбили мое сердце! О, если бы вы знали, какие страдания людям добрым могут причинять злые! Если бы вы знали, какими кровавыми слезами заливаются несчастные, сетуя на глухоту Провидения! Если бы вы знали! Клянусь вам здоровьем и жизнью, что отдал бы свое имя, свое состояние, чтобы быть счастливым так, как счастливы бедняки, у которых мир в семье, то есть любящая жена, покой в сердце, дети, которых они обожают. Словом, семья – это ячейка небесного счастья, даруемая нам Господом!
Вы сказали бы, что в свою речь он вложил всю душу. Последние слова, произнесенные с таким воодушевлением, растрогали собрание до глубины сердца. Всеми владело единственное чувство – почтительная жалость к этому человеку, который еще несколько минут назад казался таким высокомерным, к этому вельможе, к этому принцу, обнажившему со слезами в голосе и в глазах страшную язву своей жизни. Эти судьи, по большей части, сами были людьми семейными.
Несмотря на тогдашние легкие нравы, в них нетрудно было задеть отцовские и супружеские струны.
Остальные, распутники и дельцы, почувствовали какое-то смутное волнение, будто слепые, догадавшиеся о существовании красок, или уличные девки, выходящие из театра со слезами о преследуемой добродетели.
И лишь два человека остались посреди всеобщего умиления равнодушными: госпожа де Гонзаг и господин де Шаверни. Принцесса сидела с опущенными веками и казалась спящей. Конечно, такое поведение свидетельствовало не в ее пользу в глазах уже предубежденных судей. Что же касается маленького маркиза, тот, развалившись в кресле, процедил сквозь зубы:
– Мой блистательный кузен – умнейший мерзавец!
Остальные даже по поведению госпожи де Гонзаг понимали, сколько пришлось страдать несчастному принцу.
– Это слишком! – сказал де Мортемар кардиналу де Бис-си. – Будем справедливы – это слишком!
Де Мортемару при крещении дали имя Виктюрньен, как и всем членам блистательного дома Рошешуар. Эти различные Виктюрньены были, как правило, добрыми людьми. Правда, недоброжелательные мемуаристы утверждают, что они не хватали с неба звезд.
Кардинал де Бисси стряхнул табачные крошки с брыжей воротника. Каждый член этого почтенного собрания делал все возможное, чтобы сохранить суровую серьезность. Но на задних скамейках не стеснялись в проявлении эмоций: Жиронн вытирал глаза, остававшиеся сухими, Ориоль, более чувствительный или более ловкий, заливался горючими слезами, барон де Батц рыдал в голос.
– Какая душа! – воскликнул Таранн.
– Да, прекрасная душа, – прибавил де Пейроль, только что вошедший в зал.
– Ах! – с чувством произнес Ориоль. – И такое сердце отвергнуто!
