Читаем Горбун онлайн бесплатно
Ее берега радовали взор привлекательными сценами, выдержанными в мягко-зеленых тонах, столь любимых художниками XVIII века. Одна за другой следовали очаровательные рощицы, напоминавшие земной рай, холмы, поросшие мхом, где весьма уместно смотрелась бы Калипсо, ожидающая юного и сурового Телемаха[67]. Однако долой всяких нимф и прочих мифологических героев – их попытались заменить более подходящими персонажами. Под чудесной тенистой листвой прогуливались индейские девушки – все в усыпанных блестками лентах и с яркими перьями в головных уборах-коронах. Молодые матери, грациозно двигаясь, подвешивали колыбели с новорожденными младенцами на ветви сассафрасов, колеблемых легким ветерком. Воины стреляли из луков либо бросали томагавки, старики покуривали трубки, важно восседая в составе советов вокруг костров.
Одновременно с тем, что открылось изумленным зрителям после поднятия основного занавеса, повсюду, словно из-под земли, вынырнули различные декорации, те, что в театре называют задниками, в результате чего статуя Миссисипи, находившаяся в центре пруда, оказалась в обрамлении великолепного пейзажа. Со стороны помоста и отовсюду из сада донесся гром аплодисментов.
Ориоль чуть не рехнулся от радости. Только что на его глазах на сцену выплыла мадемуазель Нивель, исполнявшая заглавную роль в балете – дочь Миссисипи.
Волей случая он оказался между бароном де Барбаншуа и бароном де Ла Юноде.
– Ну как? – воскликнул он, бесцеремонно пихая их локтями. – Как вы ее находите?
Оба барона, стоя на длинных, почти журавлиных ногах, презрительно взглянули на него сверху вниз.
– Стильно, правда ведь? – продолжал, ничуть не стесняясь, коротышка откупщик. – Ну разве не здорово она танцует? А до чего легка! Блестяще, верно? А как отливает золотом! Однако только юбка обошлась мне в сто тридцать пистолей, крылышки – в тридцать два луидора, поясок – в сто экю, а диадема – в целую акцию! Браво, обожаемая моя! Браво!
Бароны переглянулись поверх головы Ориоля.
– Такое очаровательное создание! – обронил барон де Барбаншуа.
– И от кого вынуждена получать свои наряды! – подхватил барон де Ла Юноде.
И оба, еще раз с грустью взглянув друг на друга поверх напудренной шевелюры толстячка откупщика, в унисон протянули:
– Куда мы катимся, господин барон? Куда?
За первым возгласом «Браво!», вырвавшимся у Ориоля, последовал шквал аплодисментов. Мадемуазель Нивель и впрямь была бесподобна, а ее па у пруда среди водяных лилий и камыша было единодушно расценено как восхитительное.
Клянусь честью, этот господин Лоу был воистину славным и порядочным малым, раз сумел выдумать страну, где так превосходно танцуют. И толпа в едином порыве обратила к нему все свои улыбки! Она была без ума от него! Все были вне себя от радости!
И тем не менее две преисполненные страданиями души не принимали в этой всеобщей вакханалии никакого участия.
Кокардас и Паспуаль в течение примерно десяти минут скрупулезно следовали за розовым домино мадемуазель Сидализы. Затем оно неожиданно пропало, как если бы его поглотила разверзнувшаяся перед его обладательницей пропасть. Это случилось уже за прудом при входе в подобие палатки из тисненой бумаги, призванной изображать пальмовые листья. Когда Кокардас и Паспуаль пожелали пройти в него, два стоящих в карауле французских гвардейца мигом скрестили чуть ли не под самыми их подбородками штыки своих ружей. Палатка, оказывается, предназначалась для девиц из кордебалета.
– Клянусь головой Господней! Друзья мои… – заикнулся было Кокардас.
– Отвали! – последовало в ответ.
– Мой храбрый воин… – попытался в свою очередь Паспуаль.
– Кому сказано: прочь!
Они с удрученным видом переглянулись.
Теперь все прояснилось: они упустили оставленную на их попечение птичку, провалили дело!
Кокардас протянул руку Паспуалю.
– Вот так, милый мой, – в приступе глубокой меланхолии проговорил он. – Мы сделали все, что было в наших силах.
– Просто нам не повезло, вот и все, – ответил ему нормандец.
– Ну, нечистая сила! Теперь наша песенка спета! Давай-ка крепко закусим и изрядно выпьем, пока еще мы тут, а потом, право же, va a Dios[68], как они там выражаются.
Брат Паспуаль тяжко вздохнул.
– Перед смертью я обращусь к нему с единственной просьбой, – уныло протянул он. – Чтобы он ударил посильнее и сразу в грудь. Ему-то ведь все едино.
– А почему это в грудь? – недоуменно переспросил гасконец.
У Паспуаля на глаза навернулись слезы, и это его далеко не украшало. В этот высший момент Кокардас был вынужден признаться самому себе, что в жизни не видывал человека более непривлекательной наружности, чем тот, кого он постоянно называл «мое сокровище» или «драгоценный ты мой».
Но вот что ответил Паспуаль на вопрос Кокардаса, скромно потупив лишенные ресниц глаза:
– Мой благородный друг, я желаю отправиться на тот свет от доброго удара в грудь потому, что привык обычно нравиться дамам, и мне претила бы сама мысль о том, что одна или несколько представительниц прекрасного пола, которому я посвятил всю свою жизнь, вдруг увидят меня обезображенным после смерти.
