Читаем Горбун онлайн бесплатно
Патроном он назвал Гонзага. Возможно, Гонзаг и сам этого не знал. Для принцессы было заранее приготовлено кресло. Оно стояло крайним справа на помосте, возле кресла, занятого кардиналом. Справа от принцессы находилась драпировка, декорирующая дверь амфитеатра. Дверь была закрыта, драпировка опущена. Возбуждение, произведенное появлением госпожи де Гонзаг, долго не могло улечься. Очевидно, Гонзагу пришлось вносить какие-то изменения в его план сражения, поскольку он выглядел глубоко задумавшимся. Президент велел повторно зачитать акт о созыве совета, после чего объявил:
– Господин принц де Гонзаг изложит нам, чего он хочет по факту и по праву. Мы ждем.
Гонзаг тут же встал. Сначала он глубоко поклонился жене, потом судьям, представляющим короля, затем остальному собранию. Принцесса быстро обвела присутствующих взглядом, опустила глаза и застыла в неподвижности, словно статуя.
Гонзаг был превосходным оратором: гордо посаженная голова, четко очерченные черты, великолепный цвет лица, горящие глаза. Он начал сдержанным, почти робким голосом:
– Знаю, никто здесь не думает, что я мог собрать подобный совет с какой-то тривиальной целью, однако, прежде чем затронуть важную тему, ощущаю необходимость сознаться в страхе, который испытываю, почти детском страхе. При мысли, что мне приходится взять слово в присутствии стольких выдающихся и блистательных умов, я пугаюсь собственной слабости, а мой акцент, моя манера произносить слова, от которой невозможно избавиться сыну Италии, становится для меня преградой. И я отступился бы перед столь непосильным испытанием, если бы не полагал, что мудрость снисходительна и что само ваше превосходство станет мне защитой.
При этом академическом вступлении сливки столичной элиты заулыбались. Гонзаг никогда ничего не делал просто так.
– Позвольте мне сначала, – вновь заговорил он, – поблагодарить каждого, кто по этому случаю почтил нашу семью своей доброжелательной заботой. В первую очередь господина регента, о котором можно говорить совершенно откровенно, ибо сейчас его нет с нами, об этом благородном, великом принце, который всегда возглавляет любое достойное и доброе дело…
Послышались возгласы полного одобрения. Домашние горячо аплодировали.
– Каким бы великолепным адвокатом мог стать наш кузен! – шепнул Шаверни стоящему рядом с ним Шуази.
– Во-вторых, – продолжал Гонзаг, – поблагодарить госпожу принцессу, которая, несмотря на нездоровье и любовь к уединению, совершила насилие над собой, спустившись со своих высот к нашим жалким земным заботам. В-третьих, высших чиновников самой прекрасной короны мира; двух руководителей верховного трибунала, который вершит правосудие и одновременно судьбы государства, и славного полководца, одного из тех великих воинов, чьи победы послужат сюжетами для рассказов будущих Плутархов; князя церкви и всех пэров королевства, являющихся достойной опорой трона. Наконец, всех вас, господа, какой бы ранг вы ни занимали. Я полон признательности, а мои слова благодарности, сколь бы неуклюжими они ни были, поверьте, идут от чистого сердца.
Все это было сказано сочным, звучным голосом, являющимся отличительной чертой уроженцев Северной Италии. Это было вступление. Гонзаг собрался, опустил голову, потупил глаза.
– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, – продолжил он более глухим голосом, – был моим кузеном по крови и братом в душе. Мы вместе провели дни юности. Могу сказать, что два наших сердца составляли одно, так полно мы делили радости и горести. Он был великодушным принцем, и одному Богу известно, какой славы он мог бы достичь к зрелым годам! Тот, кто держит в своей руке судьбы сильных мира сего, пожелал остановить полет молодого орла в тот самый момент, когда он лишь набирал высоту. Невер умер, не достигнув двадцатипятилетнего возраста. В жизни мне часто выпадали суровые испытания, но не было в ней более жестокого удара. Я откровенно признаюсь в этом перед вами всеми. И восемнадцать лет, прошедшие с той роковой ночи, нисколько не ослабили горечи моей потери… Память о нем здесь! – заявил принц, приложив ладонь к сердцу. – Память о нем будет вечной, как траур благородной женщины, не погнушавшейся принять мое имя после имени Невера!
Все взгляды обратились на принцессу. У той порозовел лоб. Лицо исказилось от страшного волнения.
– Не говорите об этом! – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Вот уже восемнадцать лет я живу в уединении и в слезах!
Те, кто находились здесь, чтобы судить – магистраты, принцы и пэры Франции, – при этих словах навострили уши. Прихлебатели же, которых мы видели собравшимися в апартаментах Гонзага, организовали долгий шум. Отвратительное явление, именуемое в разговорной речи клакой, не является театральным изобретением. Носе, Жиронн, Монтобер, Таранн и иже с ними добросовестно играли отведенную им роль. Кардинал де Бисси поднялся с места.
– Я прошу господина президента, – заявил он, – потребовать тишины. Слова госпожи принцессы должны быть выслушаны здесь с таким же вниманием, как и слова господина де Гонзага.
