Читаем Горбун онлайн бесплатно
Анри опустил голову на грудь. Он думал. Время от времени я видела, что он украдкой посматривает на меня. Он попытался подняться по лестнице, находящейся возле основания моста, но поросшие мхом ступени проламывались под его ногами. Анри вернулся к стене и эфесом шпаги постучал по ставням низкого окна.
Женщина, следовавшая за ним словно чичероне[48], сказала:
– Они крепкие и обиты железом. Окно не открывали с того дня, когда приезжали судейские чиновники.
– Так что ты слышала в ту ночь сквозь закрытые ставни твоего дома, добрая женщина? – спросил Анри.
– О господи боже! Тогда мне казалось, что все дьяволы ада устроили драку во рву. Мы глаз не могли сомкнуть. Днем к нам заходили выпить разбойники. Ложась спать, я думала: «Прими, Господь, души тех, кто не увидит завтрашнего рассвета!» Мы слышали звон шпаг, крики, страшные ругательства и два мужских голоса, выкрикивавших время от времени: «Я здесь!»
Не могу передать вам своих чувств, матушка. Я знала это выражение, этот девиз. С самого раннего моего детства я слышала эти слова от Анри, потом нашла их латинский перевод на печатях на том таинственном конверте, который мой друг хранил, словно сокровище.
Анри был как-то причастен к этой драме.
И лишь он мог мне рассказать об этом.
…Солнце уже спускалось к горизонту, когда мы двинулись в обратный путь. У меня сжималось сердце. Я много раз оглядывалась на развалины замка, хранящего свою зловещую тайну.
В ту ночь я видела призрака: женщина в трауре, с ребенком на руках, склонялась над бледным молодым человеком с раной в боку.
Это были вы, матушка?
На следующий день, на палубе корабля, который должен был доставить нас через Ла-Манш во Фландрию, Анри мне сказал:
– Скоро вы все узнаете, Аврора. Дай бог, чтобы это сделало вас более счастливой!
Голос его был грустным, когда он произносил эти слова. Неужели знакомство с моей семьей может принести мне несчастья? Но, даже если это правда, я все равно хочу увидеться с вами, матушка…
Мы сошли на берег в Остенде. В Брюсселе Анри получил большой конверт, на печатях которого я заметила герб Франции. На следующий день мы выехали в Париж.
Было уже темно, когда мы проехали через Триумфальную арку, стоящую на Фландрской дороге на границе великого города. Я сидела вместе с Франсуазой в карете. Анри скакал верхом впереди нас. Я немного успокоилась, матушка. Какой-то голос твердил мне: «Она здесь!» Вы в Париже, матушка, я в этом уверена. Я вдохнула воздух, которым вы дышите.
Мы проехали вдоль длинной улицы, застроенной высокими серыми домами, потом свернули на узкую улочку, приведшую нас к кладбищу, посреди которого стояла церковь. Позже я узнала, что это церковь и кладбище Сен-Маглуар.
Напротив стоял большой дворец, роскошный и гордый, – особняк Гонзага.
Анри спешился и предложил мне руку, чтобы я вышла из кареты. Мы оказались на кладбище. За церковью было большое пространство, огороженное простым деревянным заборчиком, а на нем – строение с округлой крышей. Оно было не заперто, и внутри я увидела многочисленные величественные надгробия. Анри остановился перед склепом, украшенным статуей, изображающей молодого человека. Анри запечатлел долгий поцелуй на лбу статуи, и я услышала, как он сказал со слезами в голосе:
– Вот я и вернулся, брат. Бог свидетель, я выполнил свое обещание так хорошо, как только мог.
Позади нас послышался шорох. Я обернулась. Старая Франсуаза Берришон и ее внук Жан-Мари стояли на коленях по ту сторону деревянной ограды. Анри тоже опустился на колени. Он молился долго и молча, а вставая, обратился ко мне:
– Поцелуйте это изображение, Аврора.
Я выполнила его просьбу, потом спросила, что это значит. Он открыл рот, чтобы ответить мне, но задумался и, наконец, сказал:
– Это был очень благородный человек, дочка, которого я любил, как брата!
Я вторично поцеловала холодный лоб статуи. Анри поблагодарил меня, прижав мою руку к своему сердцу.
Как он умеет любить, дорогая матушка! Возможно, самое большое мое несчастье – что он не может любить меня.
Через несколько минут мы были уже в доме, том самом, где я сейчас пишу для вас эти строки, моя дорогая матушка. Анри снял его заранее.
С тех пор как переступила порог этого дома, я его ни разу не покидала.
Здесь я более одинока, чем где бы то ни было, ибо у Анри в Париже дел больше, чем в любом другом городе, где мы жили. Я вижу его только за едой. Он запретил мне выходить. Я должна быть осторожной, если подхожу к окну, чтобы меня не увидели с улицы.
Ах! Если бы это была ревность, матушка, как я была бы счастлива подчиняться ему: закрыть лицо вуалью, спрятаться ото всех, хранить себя только для него! Но я помню его фразу, сказанную в Мадриде: «Я делаю это для вас, а не для себя».
Это не для него, матушка; ревнуют только тех, кого любят.
Я одна. Через опущенные занавески я вижу суетливую и шумную толпу. Все эти люди свободны. Я вижу дома на противоположной стороне улицы.
