Читаем Горбун онлайн бесплатно
– Человек слаб, – разглагольствовал он, – и даже очень! Вам случалось порой вглядываться в раскаленную бахрому пожара? Смотреть в медно-красное небо, куда тянется тяжелый, густой купол дыма? Темно, не видно ни зги, лишь выныривают из небытия на границе этого жуткого зарева дальние постройки и высвечиваются белыми пятнами стены расположенных вблизи зданий. А дом, который горит? Это величественно, но невозможно удержаться от дрожи. Фасад становится ажурным, как решетка, окна похожи на глазницы мертвеца, двери – беззубые рты старух, зияющие дыры, таящие внутри ликующий ад, похожий на распахнутую пасть огненного чудовища с двумя-тремя рядами зубов. Это тоже нечто грандиозное, неукротимое, словно буря, угрожающее, будто море. Кажется, нет силы, способной с этим совладать. Огонь обращает в крошку мрамор, корежит и плавит металл, сокрушает гигантские стволы столетних дубов, оставляя от них лишь пепел. И вдруг на раскаленной стене дома, которая дымится, сыплет искрами, в самой гуще огня, где беснуются, сплетаясь, языки пламени, раздуваемого его соратником-ветром, вдруг возникает какая-то тень, черная точка, насекомое, а в сущности – еще слабее, и се человек! Ему не страшна стихия – ни огненная, ни водная. Он царь природы, он возвещает: «Я требую!» Беспомощный огонь пожирает сам себя и издыхает.
Горбун вытер вспотевший лоб, незаметно обежал взглядом окружавших его дворян и неожиданно разразился столь знакомым нам сухим, трескучим смехом.
– Ха-ха-ха! – заходился он, видя, как онемели его слушатели. – До сих пор я не жил настоящей жизнью. Ах-ах-ах! Я мал ростом, но я человек! И почему бы мне не влюбиться, господа хорошие? Почему не быть любопытным? Почему не тщеславным? Я уже не молод, да и никогда таковым не был. Вы полагаете, что я безобразен, верно? Но раньше я был еще более уродлив. И это привилегия уродства: возраст изнашивает его, как и красоту. Вы со временем теряете, а я выигрываю. На кладбище же мы все сравняемся.
Он насмешливо по очереди оглядел всех приспешников Гонзага.
– Есть нечто худшее, чем уродство, – с новой силой зазвучал его голос. – Это бедность. Я был нищим, круглым сиротой. Мне думается, отец и мать испугались, увидев меня при рождении, и выбросили колыбель из дома. Во всяком случае, когда я открыл глаза, увидел над головой серое небо, омывшее мое бедное и дрожащее маленькое тельце холодными слезами дождя. Кто была женщина, вскормившая меня своим молоком? Я бы полюбил ее. И не вздумайте смеяться! Если кто-то молится за меня на небе, то это она. Первое ощущение, которое я помню, – это боль от побоев. Я понял, что существую, благодаря плетке, терзавшей мою плоть. Мостовая была мне кроватью, едой – то, что не доели бродячие собаки у придорожных столбов. Это была хорошая школа, господа, отличная! Если бы вы знали, как я невосприимчив ко злу! Добро удивляет меня, опьяняет, как капля вина ударяет в голову тому, кто до этого ничего не пил, кроме воды…
– Ты должен уметь глубоко ненавидеть, дружок! – тихо произнес Гонзаг.
– О да! И даже очень, монсеньор. Мне довелось много раз слышать, как счастливчики сожалеют о годах своей юности. Я же, еще совсем ребенком, уже таил в сердце гнев. Знаете, чему я завидовал? Радости других. Они были красивы, у них были отцы и матери. Думаете, они хоть немного жалели того, кто был одинок и сломлен жизнью? Нет. Но тем лучше! То, что сформировало мою душу, что закалило ее и ожесточило, – это насмешки и презрение. Иногда это убивает, но со мной этого не случилось. Злость придала мне силы. А сделавшись сильным, должен ли я стать злобным? Те, кто были моими врагами, уже в мире ином и не могут рассказать об этом, господа хорошие.
В этом заключении было нечто настолько странное и неожиданное, что никто не решился проронить хотя бы одно слово. Застигнутые врасплох, эти повесы мгновенно потеряли насмешливые ухмылки. Гонзаг был удивлен и слушал внимательно. Впечатление, произведенное речью горбуна, было сродни холодку, остающемуся после стычки с невидимым противником.
– Как только я почувствовал себя сильным, – продолжал горбун, – меня обуяло желание стать богатым. В течение десяти лет, а может быть, и более я работал на улице под улюлюканье толпы. Самое трудное – заработать первый денье, добыть второй уже легче, ну а третий приходит сам собой. Двенадцать денье составляют турский су, двадцать су – ливр. Я трудился, как каторжный, пока заработал свой первый луидор, и храню его поныне. Когда я устаю и падаю духом, то любуюсь им: одного его вида достаточно, чтобы подхлестнуть мою гордость, а она является движущей силой мужчины. Так я и собирал су к су, ливр к ливру. Я недоедал, но пил вволю, ибо вода в фонтанах бесплатная. Ходил в лохмотьях, спал на полу. Мое состояние росло: я копил и копил!
– Значит, ты скупец? – поспешно перебил его Гонзаг, очень довольный тем, что обнаружил слабое место этого своеобразного существа.
Горбун пожал плечами:
