Читаем Горбун онлайн бесплатно

LE BOSSU

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Некогда на этом месте стоял город Лорр с языческими храмами, амфитеатрами и Капитолием. Теперь же это пустынная долина, по которой плуг гасконского земледельца тащится лениво, словно опасаясь зацепить своей сталью мрамор погребенных в земле древних колонн. Совсем рядом гора. Высокая цепь Пиренеев точно напротив вас разрывает свои снежные горизонты и открывает синее испанское небо в глубоком проеме, служащем дорогой контрабандистам из Венаска. В нескольких лье отсюда парижане кашляют, танцуют, смеются и мечтают исцелиться от неизлечимого бронхита на водах Баньер-де-Люшона; другие парижане – страдающие ревматизмом, полагают, что навсегда оставили радикулит в серных ваннах Бареж-ле-Бена. Вера будет вечно спасать Париж, без помощи железа, магнезии или серы!

Такова Луронская долина, расположенная между долинами Ор и Барусс, возможно, менее известная оголтелым туристам, ежегодно наезжающим открывать эти дикие края. Луронская долина, с ее цветущими оазисами, бурными ручьями, фантастическими скалами, со своей рекой, брюнеткой Кларабидой, этим темным кристаллом, что покоится между крутыми берегами со странными лесами, и со своим старым гордым замком, фанфаронистым и неправдоподобным, словно рыцарский роман.

Спускаясь с горы, слева от проема, по склону небольшой скалы Вежан, вы немедленно охватите взглядом весь этот пейзаж. Луронская долина вытянута в сторону Гаскони. Она веером расстилается между Энским лесом и теми прекрасными Фрешетскими лесами, что через долину Барусс доходят до райских кущ Молеона, Неста и Кампана. Земля здесь бедная, но вид у нее впечатляющий. Почва почти всюду испещрена глубокими трещинами. Горные потоки исполосовали лужайку, глубоко обнажив корни гигантских буков и основание скалы; вертикальные щели на ней прорезаны сверху донизу разросшимися корнями сосен. У подножия вырыл себе логово какой-то троглодит, а какой-нибудь проводник или пастух устраивает себе жилище на вершине утеса. С высоты птичьего полета уголок покажется вам безлюдным.

Энский лес начинается сразу за холмом, который резко расступается посреди долины, чтобы дать дорогу Кларабиде. Восточный край холма представляет собой отвесный склон, по которому никогда не была протоптана ни одна тропинка. Смысл его существования противоположен смыслу существования окружающих горных цепей. Он хочет закрыть долину, словно гигантская баррикада, воздвигнутая между горами, вот только река не дает ему этого сделать.

Этот сказочный район называют Ашаз – Удар топором. Разумеется, о нем существует легенда, но мы избавим вас от необходимости ее слушать. Именно здесь высился некогда Капитолий города Лорр, который, очевидно, и дал имя Луронской долине. Там еще видны руины замка Келюс-Таррид.

Издали руины эти выглядят величественно. Они занимают значительную площадь, и самое большее в сотне шагов от Ашаза среди деревьев еще различимы зубчатые верхушки старых башен. Вблизи же это укрепленная деревня. Все развалины заросли деревьями; одна сосна так стремилась к солнцу, что пробила свод из массивных камней. Но большинство этих руин когда-то были служебными помещениями, в которых дерево и утоптанная земля часто заменяли гранит.

Предание доносит, что один Келюс-Таррид (таково было имя этой ветви рода, знаменитой главным образом своими несметными богатствами) повелел воздвигнуть крепостную стену вокруг деревушки Таррид, чтобы защитить своих вассалов-гугенотов после перехода Генриха IV[1] в католичество. Звали его Гастон де Таррид, и носил он титул барона. Если вы посетите руины замка Келюс, вам покажут дерево барона.

Это дуб. Корень его уходит в землю на краю старинного рва, защищавшего замок с запада. Однажды ночью в него ударила молния. Дерево было уже большим; от удара оно рухнуло поперек рва. С тех пор оно так и лежит, выпуская молодые побеги там, где кора осталась живой в месте слома. Но, что странно, футах в тридцати или сорока от края рва ствол дал отросток. Он вырос и стал великолепным дубом, висящим в воздухе дубом, дубом-чудом, на котором вырезали свои имена уже две тысячи пятьсот туристов.

Род Келюс-Тарридов угас в начале XVIII столетия, последним был Франсуа де Таррид, маркиз де Келюсу, одно из действующих лиц нашей истории. В 1699 году маркизу де Келюсу было шестьдесят лет. Он состоял при дворе с начала царствования Людовика XIV, но особых успехов не добился и, недовольный, удалился в свои земли, где и жил вместе с красавицей Авророй де Келюс, своей единственной дочерью. В округе его прозвали Келюс Засов. И вот почему.

На сороковом году жизни маркиз, вдовствующий после смерти первой жены, которая не подарила ему детей, влюбился в дочь графа де Сото-Майора, губернатора Памплоны. Инес де Сото-Майор в то время исполнилось семнадцать лет. Это была истинная испанка с огненными глазами и сердцем более горящим, нежели глаза. Поговаривали, что маркиз не сделал счастливой свою первую жену, жившую взаперти в старом замке Келюс, где она и умерла в возрасте двадцати пяти лет. Инес объявила отцу, что никогда не станет супругой этого человека. Но в Испании, столь подробно описанной в драмах и комедиях, существует целая наука, как сломить волю девушки! Алькады, дуэньи, пройдошистые слуги и святая инквизиция, если верить авторам водевилей, и созданы-то были только ради этого!

В один прекрасный вечер печальная Инес, прятавшаяся за ставней, в последний раз выслушала серенаду младшего сына коррехидора[2], так хорошо игравшего на гитаре. На следующий день она уезжала во Францию вместе с маркизом. Тот брал Инес без приданого, подарив, кроме того, господину де Сото-Майору невесть сколько тысяч пистолей.

Испанец, более знатный, чем король, и гораздо более бедный, чем знатный, не мог устоять перед таким предложением. Когда маркиз привез в замок Келюс прекрасную испанку, скрытую под длинной вуалью, среди молодых дворян Луронской долины случилась настоящая лихорадка. В те времена еще не было туристов, этих странствующих ловеласов, зажигающих сердца провинциалок повсюду, куда только доходят поезда; но из-за постоянной войны с Испанией на границе существовали многочисленные отряды храбрецов, и маркизу следовало держаться начеку.

И он отважно принял вызов. Любой ухажер, попытавшийся завоевать прекрасную Инес, должен был для начала вооружиться осадными пушками. И речь шла не только об осаде сердца дамы: сердце скрывали крепостные стены. Сквозь них не могли пробиться нежные записочки, сладкие взгляды теряли свое пламя и томность, даже гитара оказалась бессильной. Прекрасная Инес была недоступна. Ни один волокита, охотник на медведей, дворянчик или капитан не мог похвастаться, что видел ее хотя бы краешком глаза.

Вот что означало держаться начеку. Через три или четыре года такой жизни бедняжка Инес наконец-то покинула этот жуткий замок, чтобы отправиться на кладбище. Она умерла от одиночества и тоски, оставив дочь.

С досады побежденные волокиты дали маркизу прозвище Засов. От Тарба до Памплоны, от Аржелеса до Сен-Годана вы не нашли бы ни одного мужчины, женщины или ребенка, кто называл бы маркиза иначе, чем Келюс Засов.

После смерти второй жены он намеревался жениться снова, поскольку обладал характером Синей Бороды, которого не обескураживали неудачи, но у губернатора Памплоны не было больше дочерей, а репутация господина де Келюса устоялась настолько прочно, что даже самые смелые девицы на выданье отказывали ему.

Он остался вдовцом, нетерпеливо ожидая времени, когда нужно будет держать под замком дочь. Окрестные дворяне его совершенно не любили, и, несмотря на несметные богатства, он жил в одиночестве. Скука выгнала его из родных стен. Он взял себе привычку каждый год ездить в Париж, где молодые придворные одалживали у него деньги и насмехались над ним.

В его отсутствие Аврора оставалась под присмотром двух или трех дуэний и одного старого дворянина.

Аврора была прекрасна, как мать. Причиной тому была текшая в ее жилах испанская кровь. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, жители деревни Таррид часто слышали по ночам собачий вой в Келюсе.

Примерно в это время Филипп Лотарингский, герцог де Невер, один из самых блестящих кавалеров французского двора, приехал в свой замок Бюш в Жюрансоне. Он едва достиг двадцатилетнего возраста и, поскольку слишком рано начал пользоваться всеми радостями жизни, теперь едва ли не умирал от общей слабости. Горный воздух пошел ему на пользу: после нескольких недель жизни на природе он, охотясь, добрался до Луронской долины.

В первый раз собаки Келюса завыли ночью, когда молодой герцог де Невер, совершенно выбившийся из сил, попросил жившего в Энском лесу дровосека пустить его на ночлег.

Невер прожил в своем замке Бюш год. Тарридские пастухи говорили, что он щедрый господин.

Также они рассказывали о двух ночных приключениях, имевших место во время его пребывания в здешних местах. Однажды в полночь через витражи старой часовни Келюса был виден свет.

Собаки не выли; но темная фигура, которую жители деревни уже стали узнавать, поскольку часто видели, скользнула в лес, когда спустился туман. В старых замках живет много призраков.

В другой раз, около одиннадцати часов ночи, Марта, наименее старая из дуэний Келюса, вышла из замка через главные ворота и побежала к хижине дровосека, где однажды нашел приют юный герцог де Невер. Вскоре после этого через Энский лес проехала карета. Потом из хижины дровосека донеслись женские крики. На следующий день этот славный человек исчез. Хижина осталась тому, кто пожелал бы в ней поселиться. В тот же день Марта тоже покинула замок Келюс.

С тех пор прошло четыре года. За это время никто не слышал ни о дровосеке, ни о Марте. Филипп де Невер не появлялся в своем поместье Бюш. Но своим присутствием Луронскую долину удостоил другой Филипп, не менее блестящий, не менее знатный сеньор. Это был Филипп-Поликсен Мантуанский, принц де Гонзаг, за которого маркиз де Келюс намеревался выдать замуж свою дочь.

Гонзагу было тридцать лет. Его лицо, несколько излишне женственное, отмечала редкая красота. Невозможно было найти более благородной внешности. Черные волосы, шелковистые и блестящие, вились у лба, более нежного и белого, нежели лоб женщины, и естественным образом образовывали ту пышную и несколько тяжеловатую прическу, которую придворные Людовика XV получали, лишь добавив к волосам, данным им при рождении, две-три накладные пряди. Взгляд его черных глаз был открытым и гордым, как у большинства итальянцев. Он был высок, превосходно сложен; его походка и жесты отличались театральным величием.

Не станем ничего говорить о доме, из которого он происходил. Имя Гонзаг звучит в истории не менее громко, нежели Буйон, Эсте или Монморанси[3]. И окружение его не уступало ему в знатности. У него было два друга, два брата, один из которых – отпрыск Лотарингского дома, а другой – Бурбон. Герцог де Шартр, родной племянник Людовика XIV, будущий герцог Орлеанский и регент Франции, герцог де Невер и принц де Гонзаг были неразлучны. Их взаимная преданность напоминала лучшие античные образцы дружбы.

Филипп де Гонзаг был старшим. Будущему регенту исполнилось всего лишь двадцать четыре года, а Неверу на год меньше.

Надо думать, тщеславию Келюса сильно льстила надежда получить такого зятя. Общее мнение приписывало Гонзагу несметные богатства в Италии; кроме того, он был двоюродным братом и единственным наследником Невера, которого все считали обреченным на раннюю смерть. А Филипп де Невер, единственный наследник громкого имени, обладал огромными земельными владениями, одними из крупнейших во Франции.

Конечно, никто не мог заподозрить принца де Гонзага в том, что он желает смерти своему другу; но не в его силах было запретить себе мечтать об этом – и то правда, ведь эта смерть делала его обладателем состояния в десять или двенадцать миллионов.

Будущие тесть и зять почти сговорились. Что же касается Авроры, ее мнения даже не спросили – сработала система Засова.

Стоял прекрасный осенний день 1699 года. Людовик XIV состарился и устал от войн. Рисвикский мир[4] был подписан, но на границе продолжались стычки между полурегулярными отрядами, и в Луронской долине оказалось немало таких нежеланных гостей.

В столовой зале замка Келюс полдюжины сотрапезников сидели вокруг богато накрытого стола. Какие бы недостатки ни были свойственны маркизу, но гостей он принимать умел.

Помимо маркиза, Гонзага и мадемуазель де Келюс, занимавших верхний конец стола, остальные присутствующие были людьми среднего звания либо находились на службе у троих первых. Прежде всего назовем отца Бернара, капеллана Келюса, заботившегося о душах жителей деревушки Таррид и хранившего в ризнице часовни книгу записей смертей, рождений и браков; во-вторых, даму по имени Изидора, уроженку Габура, сменившую при Авроре Марту; в-третьих, был господин де Пейроль, дворянин, состоявший при особе принца Гонзага.

Надо признать, в нашей истории он сыграет некоторую роль.

Де Пейроль был высоким сутуловатым мужчиной средних лет, с худым бледным лицом и редкими волосами. В наши дни трудно представить себе подобный персонаж без очков, но тогда мода на них еще не пришла. Черты его были словно смазанными, но близорукий взгляд не лишен дерзости. Гонзаг уверял, что Пейроль очень ловко орудует шпагой, которая нелепо болталась на его левом боку. Гонзаг вообще постоянно его расхваливал – он в нем нуждался.

Остальных сотрапезников, состоявших на службе у Келюса, можно рассматривать как простую массовку.

Мадемуазель Аврора де Келюс держалась за столом с холодным и молчаливым достоинством. Обычно о женщинах, даже о самых красивых, можно сказать, что они таковы, какими их делает чувство. Они могут быть обворожительными с тем, кого любят, и почти невыносимыми с прочими. Аврора же принадлежала к числу тех женщин, которые нравятся помимо собственной воли и которыми восхищаются, даже когда они того не добиваются.

Она была одета в испанский костюм. Три ряда кружев ниспадали на ее иссиня-черные вьющиеся волосы.

Хотя ей не было еще и двадцати лет, чистая и гордая линия ее рта уже говорила о печали; но сколько же света должна была вызывать улыбка на этих юных устах! Сколько лучей могли источать глаза, затененные длинными шелковистыми изогнутыми ресницами!

Нередки были дни, когда на губах Авроры не появлялось ни единой улыбки.

Ее отец говорил:

– Все будет по-другому, когда она станет принцессой.

После второй перемены блюд Аврора поднялась и попросила разрешения удалиться. Изидора бросила долгий, полный сожаления взгляд на принесенные сладости, варенья и компоты. Долг требовал от нее следовать за молодой госпожой. Как только Аврора вышла, маркиз оживился.