Читаем Горбун онлайн бесплатно
Учебник ничего не значит, поверьте мне, матушка. Все зависит от учителя. Я быстро научилась разбирать этот абсурдный набор фраз, составленных тремя необразованными громилами. Конечно, для меня были неинтересны эти грубые принципы искусства убивать. Мой друг Анри показывал мне буквы терпеливо и ласково. Я сидела у него на коленях. Он держал книгу, у меня в руке была лопатка, и я следила за каждым движением его пальца. О боже! Это был не труд, а радость. Когда я читала правильно, он целовал меня. Потом мы оба становились на колени, и он читал мне вечернюю молитву. Говорю вам, он был для меня матерью, нежной матерью, гордящейся своей любимой дочерью! Разве он меня не одевал, не расчесывал сам мои волосы? Его камзол превратился в лохмотья, но у меня всегда были хорошие платья.
Однажды я застала его с иголкой в руке, зашивающего мою разорванную юбку. О, не смейтесь, не смейтесь, матушка! Это делал Лагардер, сам шевалье Анри де Лагардер, человек, перед которым опускались или падали самые лучшие клинки Франции.
По воскресеньям, завив мои волосы и надев на них сетку, начистив медные пуговички моего корсажа так, что они блестели словно золотые, и завязав на моей шее ленточку стального креста – его первый подарок, – он, гордый и довольный, вел меня в доминиканскую церковь в нижнем городе. Мы слушали мессу – он стал благочестивым из-за меня и ради меня. Потом, когда месса заканчивалась, мы выходили за ворота мрачного и унылого города. Каким сладким казался свежий воздух нашим легким! Каким ярким и ласковым было солнышко!
Мы шли пустынными полями. Он с радостью играл со мной. Он был боDльшим ребенком, чем я.
К полудню, когда меня одолевала усталость, он уводил меня в тень густого леса, садился возле дерева, и я засыпала у него на руках. А он охранял мой сон, отгоняя мошкару и комаров. Иногда я только притворялась спящей и наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Он не сводил с меня глаз: укачивая меня, он улыбался.
Стоит мне закрыть глаза, я снова вижу его таким – моего друга, моего отца, моего благородного Анри! Теперь вы любите его, матушка?
До сна или после, по моему капризу, ибо я была для него королевой, он сервировал на траве обед: немного черного хлеба и молоко. Вы помните самые роскошные ваши пиры, матушка? Опишите их мне, потому что я ничего подобного не знаю. Но я уверена, что наши праздники были не хуже ваших, а черный хлеб и молоко были для меня нектаром и амброзией! Мы были веселы, много шутили, безумно смеялись из-за пустяков, мило разыгрывали друг друга, пели. И еще мы бегали. Он хотел, чтобы я стала сильной и здоровой. Потом, на обратном пути, – спокойный разговор, прерываемый то из-за цветка, который мне захотелось сорвать, то из-за яркой бабочки, которую я решила поймать, то из-за белой козочки, которая заблеяла в поле, словно прося, чтобы ее приласкали.
В этих разговорах он незаметно формировал мой ум и мое сердце. Он тайком читал множество книг, чтобы обучать меня. От него я узнала о Боге и истории нашего народа, о чудесах неба и земли, об искусстве и науке.
Порой в минуты, когда мы оставались одни, я пыталась расспросить его о моей семье: я часто заговаривала с ним о вас, матушка. Он становился грустным и не отвечал. Лишь повторял:
– Аврора, обещаю вам, что вы встретитесь с вашей матерью.
Надеюсь, это обещание, данное уже давно, исполнится. Я в этом уверена, потому что Анри никогда меня не обманывал. И если верить предупреждениям моего сердца, миг этот близок. О, матушка, как я буду вас обожать! Но я хочу дорассказать вам о моем образовании. Наши занятия продолжались долго, он учил меня и после того, как мы покинули Памплону и Наварру. У меня никогда не было иного учителя.
Но это не его вина. Когда уже он стал знаменит, когда каждый испанский гранд захотел иметь шпагу, эфес которой чеканил сам дон Луис эль Синселадор – каких бы денег это ни стоило, – он мне сказал:
– Вы должны учиться, моя любимая дочь: в Мадриде есть знаменитые пансионы, где девушек учат всему, что в жизни должна знать женщина.
– Я хочу, чтобы моим учителем оставались вы, – ответила я. – Только вы!
Он улыбнулся.
– Я научил вас всему, что знал, моя бедная Аврора.
– Тогда, – воскликнула я, – мой добрый друг, я не желаю знать ничего больше.
С тех пор, как выросла, я часто плачу, матушка, но я подобна ребенку: улыбка у меня появляется прежде, чем высохнут слезы.
Читая эту бессвязную болтовню – мои воспоминания о схватке с похитителями, историю двух идальго, дяди дона Мигеля и его племянника дона Санчо, отчет о моем учении грамоте по книге о фехтовании, рассказ о скудных радостях детства, – вы, возможно, скажете: она сумасшедшая!
Правда, радость сводит меня с ума, зато я не труслива перед лицом опасности. Радость меня пьянит. Не знаю удовольствий светской жизни, и они не нужны мне – меня привлекают простодушные сердца. Я весела, как ребенок, меня все удивляет. Хотя я много страдала.
Нам пришлось покинуть Памплону, где мы немного выбрались из нищеты. Анри даже сумел сделать небольшие сбережения, и это было очень хорошо.
