Читаем Горбун онлайн бесплатно
Иона ждал собаку, твердо стоя на ногах. В тот момент, когда Медор уже готов был ворваться в свою бывшую конуру, словно наступающая армия в завоеванную страну, Иона, схватив цыпленка за обе лапы, что было сил стукнул им собаку по морде. И – о чудо! Вместо того чтобы разозлиться, Медор принялся облизываться. Его язык ходил туда-сюда, собирая кусочки мяса, застрявшие в шерсти.
Сия стратегическая хитрость была встречена взрывом громкого хохота. Сотня голосов закричала одновременно:
– Браво, горбун! Браво!
– Медор, мерзавец, фас! – вопил гигант.
Но подлый Медор окончательно предал его. Эзоп II купил его ударом куриного окорочка. Видя это, гигант пришел в неописуемую ярость и в свою очередь бросился к конуре.
– Ах, Иона! Бедняга Иона! – хором закричали торговцы.
Иона выбрался из конуры и, посмеиваясь, встал лицом к Киту. Кит схватил его за шкирку и оторвал от земли. Иона продолжал смеяться. В тот момент, когда Кит собирался швырнуть его оземь, все увидели, как Иона изогнулся, приставил мысок туфли к колену гиганта и отпрыгнул, словно кошка. Никто не смог бы точно сказать, как именно это произошло, но бесспорным фактом являлось то, что продолжающий смеяться Иона оказался сидящим на толстой шее Кита. По толпе пробежал долгий одобрительный шепоток.
– Солдат, – спокойно сказал Эзоп II, – проси пощады, не то я тебя задушу.
Побагровевший гигант, весь в поту и в пене, извивался, пытаясь освободить шею. Эзоп II, видя, что противник не просит пощады, сжал колени. Гигант высунул язык. Было видно, как он стал пунцовым, потом посинел; похоже, у этого горбуна были сильные мускулы. Через несколько секунд Кит изрыгнул последнее ругательство и придушенным голосом попросил о пощаде. Толпа ахнула. Иона сразу же разжал ноги, легко спрыгнул за землю, бросил на колени побежденному золотую монету и побежал за своими доской, перьями и чернильницей, весело крича:
– Ну, купцы, за дело!
Аврора де Келюс, вдова герцога де Невера и супруга принца де Гонзага, сидела в прекрасном кресле с прямой спинкой, сделанном из черного дерева, как и вся мебель в ее молельне. Ее одежда и обстановка помещения были выдержаны в траурных тонах. Платье, простое до крайности, очень подходило к месту ее уединения.
Это была комната с квадратным сводом, четыре грани которого окружали центральный медальон, нарисованный Эсташем Лезюером в характерной для его позднего творчества аскетической манере. На мебели из черного дуба, без позолоты, висели красивые гобелены на религиозные сюжеты. Между двумя окнами был поставлен алтарь. Алтарь траурный, как будто последняя служба, которую на нем служили, была поминальной мессой. Напротив алтаря висел портрет Филиппа де Невера в полный рост, написанный, когда герцогу было двадцать лет. Автор портрета Миньяр изобразил герцога в его мундире генерал-полковника швейцарской гвардии. Вокруг рамки был обвит черный креп. Несмотря на христианские символы, это немного напоминало убежище вдовы-язычницы. Принявшая крещение Артемиза не могла бы более блистательно отправлять культ своего покойного супруга царя Мавзола. Христианство требует большей покорности в горе и меньшего пафоса. Но как редко вдов упрекают в нарушении этих требований! Впрочем, не следует терять из виду и особенное положение принцессы, уступившей силе, выходя замуж за господина де Гонзага. Этот траур был как бы флагом отделения и сопротивления.
Вот уже восемнадцать лет Аврора де Келюс был женой Гонзага, но можно сказать, что совершенно его не знала; она ни разу не пожелала ни заговорить с ним, ни выслушать.
Гонзаг делал все, что мог, лишь бы побеседовать с ней. Несомненно, что Гонзаг был в нее влюблен, может быть, любил даже сейчас, пусть и по-своему. Он был высокого мнения о себе – и обоснованно. Будучи уверен в силе своего красноречия, думал, что стоит принцессе согласиться выслушать его – он победит. Но принцесса, непоколебимая в своем горе, не желала утешения. Она была одинока в жизни, и это одиночество ей нравилось. У нее не было ни друзей, ни доверенных подруг, и даже исповедник знал лишь о ее грехах, но не более. Она была гордой женщиной, чья душа ожесточилась от страданий. В ее окаменевшем сердце сохранилось единственное живое чувство – материнская любовь. Она страстно, одержимо любила память о своей дочери. Память о Невере была для нее как бы религией. Мысль о дочери воскрешала и дарила смутные надежды на будущее. Всем известно, какое глубокое влияние оказывают на нас материальные предметы. У принцессы де Гонзаг, вечно одинокой – даже ее прислуге запрещалось с ней разговаривать, – постоянно окруженной немыми мрачными картинами, ослабели и ум, и чувства. Порой она признавалась священнику, который ее исповедовал:
– Я умерла.
