Читаем Падшая онлайн бесплатно

В кабинете отца пахло дорогим табаком, старой кожей и… бедой. Липкой, холодной бедой, которая просачивалась сквозь дубовые панели и оседала горечью на языке.

Я стояла посреди комнаты, выпрямив спину так, что позвоночник ныл от напряжения. Словно преступница на эшафоте. Впрочем, почему «словно»? Суд уже шёл, и вердикт, судя по лицам присутствующих, был вынесен задолго до того, как меня позвали.

— Ты понимаешь, что натворила, Елизавета?

Голос отца, графа Полякова, обычно зычный и уверенный, сейчас звучал глухо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тяжёлому малахитовому пресс-папье на столе, которое он перекладывал с места на место дрожащей рукой. В этом жесте сквозила не столько ярость, сколько брезгливость и желание поскорее закончить неприятный разговор.

— Я ничего не сделала, papa, — мой голос предательски дрогнул. ― Клянусь!

— Ах, Лиза, милая, — вздохнула Клара Августовна, и этот вздох был страшнее крика. — Клятвы… К чему они теперь?

Я задохнулась от возмущения.

― Папенька, богом клянусь, не виновата я ни в чём.

Упав на колени, я обхватила ноги отца руками, сотрясаясь от рыданий.

― Прочь пошла, ― брезгливо оттолкнул он меня и припечатал: ― потаскуха!

Рыдания душили меня. За что? Я же ничего не сделала. Откуда он вообще всё это взял.

― Свадьбы не будет, ― зло сказал отец. Я всхлипнула. ― Князь Волконский просил немедленно расторгнуть помолвку. Его сын не может жениться на... — он поморщился, словно само слово было ему противно, — на девице с запятнанной репутацией.

Сергей. Мой Сергей, который клялся в вечной любви ещё неделю назад. Который говорил, что сразится с любым, кто посмеет усомниться в моей чести. Предатель.

Колени подогнулись, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать.

Я подняла голову, чтобы напороться на полный ненависти взгляд отца. Он замахнулся и ударил меня. Голова разлетелась на множество мелких осколков. Щёку обожгло болью.

― Ты опозорила наш род, мерзавка.

Его трясло. Сжимая кулаки, он едва сдерживался, чтобы не отлупить меня.

― Неправда, ― разбитыми губами прошептала я. ― Это неправда.

― Замолкни и слушай.

Он отошёл в другой конец комнаты.

― Раньше надо было думать, когда в койку свою пускала всех, кого ни попадя, ― его слова сочились ядом.

Лицо и шея покраснели, я опасалась, как бы отца не хватил апоплексический удар.

― Ты понимаешь, гадина, какое пятно теперь на нашем роду из-за тебя, ― он без сил опустился на диван.

Я понимала лишь то, что отец несёт какую-то чушь да ещё и злится.

― Папа, я ничего не делала, ― попыталась я воззвать к голосу разума. Отец отличался редким здравомыслием. Что на него сегодня нашло, я решительно не понимала. Отец не просто не слушал, он не слышал меня. Не пытался разобраться, только обвинял и оскорблял. Даже руку поднял, никогда до сего дня не случалось подобного. Я всхлипнула.

― Для этого много ума не нужно, дорогая моя, ― елейным голоском, полным лживого сочувствия, пропела мачеха. ― То, что ты ничего не делала, увы, ни о чём не говорит. В этих делах мужчина делает всё.

― Тогда почему обвиняете меня, если какой-то мужчина что-то сделал? ― Воскликнула я надеждой, что отец одумается.

Но нет. Видимо, его сильно задело за живое, что Сергей, сын мэра расторгнул помолвку.

― Лучше молчи, Лизавета, ― когда отец так меня называл, значит, был вне себя от бешенства, а я больше беспокоилась о его здоровье, чем о себе. ― Не беси меня ещё больше.

Он замолчал. Мачеха с затаённой радостью наблюдала за моей бедой. Наступила звенящая тишина, давящая на уши.

Только сейчас до меня отчётливо стало доходить, что Сергей расторг помолвку. Отказался от меня. Кровь бросилась в лицо, стало трудно дышать.

Ведь клялся в вечной любви, говорил, что красивее меня девушки не найти. Строил планы, как мы заживём после свадьбы.

И всё! Вот так взял и отказался! Даже не сделал это, глядя мне в глаза.

Боль раскалённой иглой впилась в висок. Свет померк перед глазами. Стало больно даже от тиканья часов. Опять эти адские головные боли. Последний раз у меня так болела голова, когда умерла мама.

И вот опять.

― Батюшка, можно я пойду в свою комнату? ― Я пошатнулась. ― Мне дурно.

― Ещё бы тебе не было дурно, дрянь такая, ― встряла мачеха. ― Ославила нас на весь город…

От звука её голоса боль усилилась. Бисеринки пота выступили на лбу. Я хватала ртом воздух. Нечем было дышать. Я рванула тесный ворот платья, и маленькие пуговички разлетелись по кабинету. Перед глазами плыло.

― Хватит, Клара, ― остановил её отец. ― Не видишь разве, что ей и так плохо.

― Естественно, так и должно быть, ― решила “добить” меня мачеха. ― По вине и наказание. Да, после того, что она сделала…

― Что я сделала? ― Не выдержала и закричала я. Собственный крик как удар молота обрушился на голову. Я зажмурилась. ― Да, скажите мне в конце-то концов.

― А ты как будто сама не знаешь, ― ехидно, с трудом, сдерживая злорадство, произнесла мачеха. ― Ты принимала у себя в комнате мужчину. Весь город говорит об этом. Баронесса Корф сказала, что её прислуга видела, как мужчина спускался с твоего балкона. Наша прислуга шепчется, что простыни были… — она сделала многозначительную паузу и прижала платок к губам, будто ей стало дурно. — Ох, Виктор, я даже произнести это не могу. Какой позор на наши седины.

Я задохнулась от нелепого обвинения. Нет, надо разобраться, и всё встанет на свои места. Сергей вернётся, и мы поженимся весной.

― Конюха, ― презрительно выплюнула мачеха. ― Как низко ты пала!

Я уже ничего не соображала. Какой конюх? Она вообще о чём?

― Наглая ложь, ― нашла силы возразить я. ― Не было этого.

― Как это не было? ― Удивился отец. ― Уже весь город знает. Тебя видели.

Я качала головой.

― Неправда, ― бормотала я. ― Это ложь.

― Как ты могла, Лиза, ― обвиняющим тоном сказал отец. ― После того как я доверял тебе.

― А как ты мог поверить непонятно кому, а не собственной дочери? ― В моём голосе была паника.

Обвинения слишком серьёзны. Мне не поверят на слово, а доказательств своей невиновности у меня не было.

― Тот, кто видел тебя, заслуживает доверия, ― сказал мачеха, ― да и конюх не стал отпираться.

― Когда вы говорите, я низко пала? ― Я сделала попытку разобраться. ― Какого числа?

Мачеха посмотрела на меня и, повернувшись к отцу спиной, не сдержала злорадной усмешки.

― Вчера ночью, ― сказала она елейным голоском, который никак не вязался с её полным злобным торжеством взглядом.

Голова отказывалась работать, но даже в таком состоянии я поняла, что меня жестоко подставили. Если исключить, что никакого конюха не было, уж я-то знаю, как никто другой, то вся эта история шита белыми нитками. Вот только бы узнать, кто этот деятельный портной, сшивший мне погребальный саван. Отец не оставит эту историю без последствий.

Ещё бы такое пятно на чести рода Поляковых. Дочь ― блудница. Уму непостижимо.

― За такое короткое время новости как-то удалось разлететься в городе подобно стае воробьёв, ― сказала я отцу. ― Не сходится.

― Мне надоел этот разговор, Лизавета, ― он едва сдерживал вновь нахлынувшую ярость. ― Иди к себе в комнату и готовься.

― К чему?

― Через три дня, рано утром, пока не рассвело, и жители города спят, ты уезжаешь в поместье своей матери на границу империи.

― Но папа…

― И будешь жить там, пока твоя душа не упокоится с миром, ― сказал как отрезал отец. Я поняла, что любые доводы бессмысленны и мне уготована участь хуже смерти.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на человека, которого когда-то называла папой. На женщину, которая заняла место моей матери и теперь выживала меня из родного дома. Гордость — единственное, что у меня осталось — заставила меня выпрямить спину и присесть в идеальном реверансе.

— Благодарю за милость, отец. — Мой голос не дрогнул. — Я приму ваше... великодушное предложение.

И я вышла из кабинета, чувствуя на спине их взгляды. Но краем глаза заметила, как мачеха прижимает к груди что-то синее и блестящее.

Моё помолвочное кольцо.

Мир окончательно рухнул.

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?

— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я... — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.

Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы...

Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности.

— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры...

— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить... Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки...

Варвара подошла к багажу и критически пнула моё жалкое «приданое» носком грубого ботинка.

— Это что ж такое? — Она рывком откинула крышку и начала по-хозяйски перебирать мои пожитки, безжалостно выбрасывая на пол шёлковые чулки, тонкие сорочки и вышитые платки. Оставила только нижнее бельё да единственную пару зимней обуви.

— Это тряпьё никуда не годится! — ворчала она, отбрасывая в сторону моё любимое серое платье из тонкой шерсти. — Это же курам на смех, барышня! Вы там в первом же сугробе околеете. Давайте-ка я займусь делом.

Варя упёрла руки в бока и посмотрела на меня, как генерал перед битвой:

— Так, барышня, слушайте сюда. Я там у бабки в кладовой кой-чего припасла. Вам эти платья с кринолинами там без надобности, а вот тёплые вещи нужны. Я договорилась с ростовщиком на Нижней улице. Вечером, как стемнеет, сходим. Выменяем ваши кринолины на нормальную одежду. Не новую, но шерсть добрую, плотную.

Варя двигалась быстро и чётко, словно всю жизнь только и делала, что собирала ссыльных в дорогу. Вместо шелков и кружев, которые отец милостиво разрешил взять, в сундук полетели вещи, от вида которых у моей матушки случился бы глубокий обморок. Два комплекта добротного постельного белья из грубого льна — явно не из господских запасов, — тяжёлые ботинки на толстой подошве, мотки верёвки, какие-то узлы и свёртки.

— Зачем нам сковорода? — изумилась я, увидев, как она заворачивает тяжёлую чугунную посудину в шерстяной платок.

— А чем вы, миледи, отбиваться будете от голода или от лихих людей? — фыркнула Варвара и рассмеялась, сверкнув крепкими зубами. — Шучу я, барышня. А сковорода сгодится. Мы же не знаем, осталось ли что-то там из посуды.

Она сунула сковороду на дно, переложив её чем-то мягким.

— Ещё я взяла набор ножей — наточила утром, пока все спали. Огниво нормальное, а не то баловство магическое, что у вас было — искра слабая, только свечки зажигать. И семена. Бабка дала.

— Варя, так семена уже были, я видела мешочек, — напомнила я ей, присаживаясь на край голой кровати. Голова всё ещё кружилась.

— Барышня, семян много не бывает! — назидательно подняла палец моя добровольная помощница. — Мы первое время огородом кормиться будем. В доброе время вас сослали, — сказала она и тут же смутилась, поняв, как это прозвучало. Покраснела до корней волос. — Ой... Я имею в виду, что приедем — и как раз земля прогреется, сажать надо. Репа, морковь, зелень всякая.

Она, пожав плечами, снова куда-то убежала, оставив меня переваривать услышанное. Я слабо улыбнулась её нехитрым радостям. Время сажать огород, хорошие семена, тёплая одежда... Вот чем будут наполнены мои будни вместо того, чтобы примерять подвенечное платье и готовиться к балам.

Непрошеные, горячие слёзы всё-таки подступили к глазам. Не плакать, Лиза. Сейчас нельзя раскисать. Мачеха только этого и ждёт — увидеть меня сломленной.

Весь остаток дня Варвара носилась по дому, умудряясь оставаться незамеченной для господ, и возвращалась с самыми неожиданными трофеями.

— Старые инструменты из сарая: молоток, гвозди, пила — всё ржавое, аж рыжее всё, но маслом смажем, ещё послужат. Не руками же гвозди забивать! Этот котёл с заплаткой хотели выбросить, сказали — течёт. А я проверю, может, залудить можно. Мыло варить будем. Травы сушёные пригодятся — и в суп, и лечиться, и в мыло. Соль, крупа — это я якобы для дороги взяла у экономки, но мы растянем. Авось на первое время в новом доме хватит.

Она с гордостью выложила на стол несколько бумажных свёртков.

— Глядите, барышня, мне даже удалось немного приправ стащить! Роскошь!

— Варя, если тебя поймают... — прошептала я, с ужасом и восторгом глядя на растущую гору сокровищ. — Это же воровство.