Читаем Горбун онлайн бесплатно
Сейчас игра шла на повышение. Праздник в Пале-Рояле оказал на биржу громаднейшее влияние. Ясное дело, никто из этой спекулирующей мелкоты не участвовал в состоявшихся торжествах. Но кое-кто смог увидеть некоторые балетные номера с балконов соседних домов, и разговоров об этом было более чем достаточно. Дочь Миссисипи, черпающая из источника своего достойного всяческого уважения папаши воду, которая затем превращалась в золотые монеты, – эта сцена воспринималась как восхитительная тонкая аллегория, нечто воистину французское, позволявшее предугадать, каких высот в будущие века достигнет драматургический гений этого народа, который, родившись с умом насмешливым и дерзким, придумал водевиль!
За поздним ужином, где-то за десертом, договорились о выпуске новых акций. Это были так называемые «внучки». Их еще не напечатали, а они уже котировались на десять процентов выше номинала. «Матери» были белого цвета, «дочки» – желтого, а «внучек» решено было сделать голубыми, цвета неба, чего-то далекого, отдающего мечтами и надеждой. Что бы там ни говорили, но в чековой книжке есть своя глубокая и завораживающая поэзия.
Как правило, в клетушках, стоявших на углах образовавшихся в саду улиц, продавали и горячительные напитки. Пили много, ибо это придает живость сделкам. В любой момент кто-то из дельцов, кому улыбнулось счастье, подносил стаканчик французским гвардейцам, стоявшим в качестве постовых на главных артериях. Эти места несения службы пользовались особым спросом, не меньшим, чем патрулирование в Поршероне.
Носильщики ручной клади вкупе с доставщиками на тележках нанесли и навезли сюда кучу самых разнообразных товаров, которые размещали по каморкам или сваливали снаружи, прямо посередине дороги. Их услуги оплачивались очень и очень щедро. Применительно к нынешним временам тогдашние цены на улице Кенкампуа можно сравнить лишь с ценами, имевшими место в Сан-Франциско времен golden fever[72], когда по свидетельству переживших эту болезнь очевидцев, платили два доллара за чистку сапог.
Так что улица Кенкампуа тех времен имела поразительное сходство с нынешней Калифорнией. Наш век по части причуд ничего нового не привнес.
Здесь все стремились приобрести не золото, не серебро и вовсе не товары, а небольшого размера клочки бумаги. Белого и желтого цвета листочки, то есть «матери» и «дочки», а также дражайшие ангелочки, которым еще только предстояло появиться на свет, – голубые «внучки», эти милые душе акции, колыбельки которых уже окружили самой трогательной заботой, – вот их-то со всех сторон и спрашивали в полный голос, их жаждали заполучить, вот они-то на самом деле и порождали этот всеобщий психоз.
Соблаговолите чуть поразмыслить: луидор стоит сегодня двадцать четыре франка, завтра снова будет идти по той же самой цене, а «внучка» в тысячу ливров, идущая нынче утром всего-то по сто пистолей, завтра вечером может подскочить в цене до двух тысяч экю. Так долой же эти монеты, тяжелые, устаревшие, не способные к быстрому обороту! И да здравствует бумага – легкая как воздух, драгоценная и волшебная, которая совершает в глубине портфелей неведомые алхимические превращения! Так воздвигнем же памятник этому славному господину Лоу, причем высотой не ниже Колосса Родосского![73]
От этого всеобщего взрыва страстей напрямую выигрывал Эзоп II, по прозвищу Иона. Его спина, служившая удобным пюпитром, которым наделила его природа, не знала ни минуты простоя. Шестиливровые монеты и пистоли сыпались в его кожаную сумку непрерывным дождем. Но столь баснословная прибыль никак не сказывалась на выражении его лица, остававшемся совершенно невозмутимым. Он уже стал прожженным дельцом.
И в то же время сегодня утром он казался грустным и больным. Тем, кто, проявляя участие, спрашивал его, в чем дело, он отвечал:
– Немного устал этой ночью.
– Где же это ты так перетрудился, мой друг?
– У господина регента, который пригласил меня на праздник.
В ответ слышался веселый смех; тут же подписывали бумаги, расплачивались – его почитали как талисман, приносящий удачу.
В десять часов утра пронесся такой мощный, громовой, заглушивший все звуки восторженный рев, что во дворце Гонзага задрожали стекла. Даже выстрел из пушки, возвещающий о рождении королевских отпрысков, не шел в сравнение с тем шумом, который воцарился вокруг. Стучали в ладоши, орали изо всех сил, подбрасывали вверх шляпы; радость проявлялась у кого в буйстве, а у кого в судорожных движениях, иные бешено топали ногами, а другие падали в обморок. Так встретили появление первых, только что напечатанных акций – «внучек». Вот они – совсем свеженькие, еще не побывавшие в обращении, такие миленькие и славненькие на вид, только что из-под прессов королевской типографии. Разве этого недостаточно, чтобы содрогнулась вся улица Кенкампуа? «Внучки», голубые акции, самые что ни на есть новорожденные, были подписаны почтенным заместителем контролера финансов Лабастида.
– Десять сверх номинала.
– Пятнадцать!
– Двадцать, наличными.
– Двадцать пять, плачу беррийской шерстью.
