Читаем Горбун онлайн бесплатно
Владельцы ряда богатых вилл, разбросанных вокруг Парижа, полагают, будто они изобрели стиль «макарон»[84]. Они заблуждаются: китайская «шляпа» и бельведеры появились еще в детские годы Людовика XV. Вот только золото, щедро применявшееся в тогдашних эксцентричных постройках, придавало им столь шикарный вид, которого наши, пусть и роскошные, виллы в силу теперешнего принципа разумной экономии иметь просто не могут.
Люди со строгим вкусом вполне могли порицать внешний вид этих клеток для прекрасных пташек, но они, тем не менее, выглядели прелестно, кокетливо и элегантно. Ну а что касается интерьера, то все знают, какие баснословные деньги способен вбухать в свой домик какой-нибудь важный вельможа.
Принц де Гонзаг был богаче полудюжины таких вельмож, и, конечно, не мог не поддаться этой тяге к роскоши. Он любил ее до безумия. То был громадный шестиугольный салон, стены которого поддерживали бельведер. Четыре двери отворялись в четыре комнаты или будуара, которые имели бы форму трапеций, если бы не было специальных исправляющих их форму ухищрений. Еще две двери выходили на открытые, полные живых цветов террасы.
Мы боимся, что выразились недостаточно ясно. Такая архитектура была тонким изыском, и Париж времен Регентства имел не более трех-четырех подобных строений. Чтобы нас лучше поняли, мы просим читателя представить себе второй этаж, который являлся бы партером, и выгородить в нем, не заботясь об отдельных бесполезных кусках, центральное шестиугольное помещение с примыкающими к нему четырьмя прямоугольной формы будуарами, расположенными словно крылья ветряной мельницы, и еще двумя главными проходами, выводящими на террасы. Выгородки либо пустующие, либо обставленные как кабинеты, образовывали внутренний партер, сообщавшийся с двумя террасами и позволявший по желанию пропускать в здание свет и воздух. Герцог Д’Антен лично набросал чертежи этого изящного Андреевского креста, чтобы использовать у себя это новое чудачество, которых в его владении Миромениль было уже немало.
Потолок и фризы в салоне – его следовало бы называть «Причудой Гонзага» – были расписаны Ванлоо-старшим и сыном его Жаном-Батистом, стоявшими тогда во главе французской школы живописи. Два молодых художника, одному из которых, Карлу Ванлоо, младшему брату Жана-Батиста, было всего пятнадцать лет, расписали панно. Последний, воспитанник престарелого мэтра Лемуана, прославился сразу – столько очарования и сладострастной непринужденности он вложил в две свои картины: «Сети Вулкана» и «Рождение Венеры». Четыре будуара украшали копии Албани и Приматиче, выполненные кистью Луи Ванлоо-отца.
Все это было сделано в полном смысле слова по-королевски. На двух террасах возвышались античные скульптуры из белого мрамора – других просто не пожелали. Лестница, тоже из мрамора, считалась шедевром Оппенора[85].
Дело шло к восьми часам вечера. Обещанный ужин был в полном разгаре. Салон заливали потоки света, вокруг было море цветов. Стол был заставлен яствами, и некоторый беспорядок в размещении блюд говорил о том, что гости уже давно приступили к трапезе. Все это были знакомые нам повесы из свиты принца, среди которых слишком захмелевшим казался лишь Шаверни. Прислуга всего лишь второй раз сменила куверты, а он уже почти не владел собой. Шуази, Монтобер, Навай, Таранн и Альбре выглядели получше: держались прямо, вполне отдавая себе отчет в необходимости воздерживаться от глупостей, которые могли бы сорваться с их уст. Чопорный барон де Батц молчал и, по-видимому, пил только воду.
Конечно, здесь присутствовали и дамы, главным образом танцовщицы из Оперы. Главной гостьей, разумеется, была мадемуазель Флёри, к которой де Гонзаг питал слабость, рядом сидела мадемуазель Нивель, дочь Миссисипи, далее – пышнотелая, вся округлая Сидализа, которая, словно губка, впитывала в себя все мадригалы и остроумные реплики за столом, чтобы потом, когда ее об этом попросят, неузнаваемо исказить их до глупости; за ней следовали мадемуазель Дебуа, Дорбиньи и пять-шесть девиц, решительных противниц какой-либо стеснительности и предрассудков. Все они были прелестны, молоды, веселы, держали себя раскованно, были всегда готовы заразительно рассмеяться даже тогда, когда им хотелось плакать. Такова уж была их роль, для этого их и приглашали.
Печальная танцовщица – это нечто такое, от чего надо поскорее избавиться.
Некоторые, пожалуй, сочли бы, что для этих удручающе бесправных, часто унижаемых существ, трепыхающихся в розовой дымке, словно караси на сковородке, самая большая кара – не иметь права расплакаться.
Гонзаг отсутствовал. Его вызвали в Пале-Рояль. Помимо кресла принца, пустовали еще три стула. Один занимала донья Крус, скрывшаяся в тот миг, когда удалился Гонзаг. Однако она успела очаровать всех, кто сидел рядом с ней, так что невольно помешала разговорам достичь тех отвлеченных высот, которые, как говорят, были типичными для оргий времен Регентства.
