Читаем Горбун онлайн бесплатно
– Я же вам говорил, – прошептал кардинал, – мы такого наслушаемся! Но тише: Гонзаг еще не закончил.
Действительно, бледный и прекрасный от волнения, Гонзаг заговорил вновь:
– Я не чувствую досады, господа. Боже меня упаси сердиться на несчастную обманутую мать. Матери легковерны, потому что горячо любят. И если страдал я, то разве она не испытывала жутких мук? И самый могучий ум ослабевает от длительных страданий. Разум устает. Ей сказали, что я враг ее дочери, что у меня имеется корыстный интерес… Представляете, господа, – у меня, у Гонзага, принца де Гонзага, самого богатого человека во Франции после Лоу!
– Перед Лоу, – вставил Ориоль.
И уж, конечно, никто не стал с ним спорить.
– Они говорили ей, – продолжал Гонзаг, – «Этот человек разослал своих эмиссаров повсюду; его агенты прочесывают всю Францию, Испанию, Италию… Этот человек занимается поисками вашей дочери больше, чем вы сами…» – Он повернулся к принцессе и спросил: – Вам ведь говорили это, не так ли, мадам?
Аврора де Келюс, не поднимая глаз и не шевельнувшись, вымолвила:
– Говорили!
– Вот видите! – воскликнул Гонзаг, обращаясь к совету.
И, вновь повернувшись к жене, он сказал:
– Вам также говорили, бедная мать: «Если вы безуспешно ищете свою дочь, если ваши усилия остались бесплодными, то виной всему вероломный человек, чья рука тайно мешает вашим поискам, сбивает с пути ваших посланцев». Разве вам этого не говорили, мадам?
– Говорили, – вновь признала принцесса.
– Видите! Видите, мои судьи и пэры! – вздохнул Гонзаг. – А не говорили ли вам и кое-что еще, мадам? Что эта рука, действующая в тени, эта вероломная рука есть рука вашего мужа? Не говорили вам, что, возможно, вашей дочери больше нет в живых, что есть люди настолько подлые, что не остановятся перед убийством ребенка, и что, возможно… Я не могу это произнести, мадам, но вам это говорили?
Аврора де Келюс, бледная, словно покойница, в третий раз ответила:
– Говорили.
– И вы поверили, мадам? – спросил принц дрожащим от возмущения голосом.
– Поверила, – холодно подтвердила принцесса.
При этом слове со всех концов зала послышались восклицания.
– Вы проигрываете, мадам, – шепнул кардинал на ухо принцессе. – К чему бы ни клонил господин де Гонзаг, можете поверить, он одержит верх.
Она снова застыла в молчаливой неподвижности. Президент де Ламуаньон уже открыл рот, чтобы отчитать наиболее шумных крикунов, но Гонзаг остановил его почтительным жестом.
– Оставьте, господин президент, прошу вас. Оставьте, господа. Я взвалил на себя тяжкую ношу и несу ее по мере сил. Бог зачтет мне мои усилия. Если уж говорить вам всю правду, главной целью этого торжественного собрания было заставить госпожу принцессу выслушать меня один раз в жизни. За восемнадцать лет нашего брака я так и не добился от нее этой чести. Изгнанный с первого же дня, я хотел прийти к ней, показать, каков я есть, чтобы она меня узнала. Мой замысел удался – она пришла из уважения к вам. Но ничто не встанет теперь между нами, потому что у меня есть талисман, который наконец раскроет ей глаза.
Говоря отныне исключительно для принцессы и обращаясь к ней напрямую посреди глубокой тишины, царившей в зале, он заявил:
– Вам верно говорили, мадам: у меня было больше агентов, чем у вас, и во Франции, и в Испании, и в Италии, ибо, пока вы прислушивались к гнусным обвинениям в мой адрес, я работал для вас. Я отвечал на клевету более заинтересованными, более настойчивыми, чем ваши, поисками. Я тоже искал, искал неустанно и непрерывно, используя для этого все мои связи и могущество, мое сердце и мое золото! И сегодня, когда вы, наконец, слушаете меня, сегодня я, по-настоящему вознагражденный за столько лет трудов, пришел к вам, ненавидящей и презирающей меня, чтобы показать, как уважаю и люблю… я пришел к вам и говорю: раскройте свои объятия, счастливая мать, я возвращаю вам ваше дитя!
И одновременно он повернулся к Пейролю, ожидавшему его приказов.
– Пусть введут, – провозгласил он громким голосом, – мадемуазель Аврору де Невер!
Мы передали лишь слова Гонзага; но никаким пером не опишешь ни жар его слов, ни красоту позы, ни глубокую уверенность, излучаемую его взглядом.
Гонзаг был талантливым актером. Он настолько входил в заученную роль, что эмоции брали в нем верх над разумом, и он начинал жить ими, словно все они действительно были порывами его души. Это был верх искусства. На другом месте и движимый другими устремлениями, этот человек мог бы перевернуть мир.
Среди тех, кто его слушал, были люди бессердечные, люди, привыкшие к ухищрениям красноречия: судебные чиновники, пресыщенные ораторскими приемами, финансисты, которых тем более трудно пронять речами, да к тому же являвшиеся соучастниками лжи.
