Читаем Горбун онлайн бесплатно
– Еще вчера, – увлекся Лагардер, – и пусть Создатель будет здесь свидетелем, у меня не было иного намерения, нежели вернуть вдове Невера доверенное мне на хранение священное сокровище. Я говорю вам истинную правду, сударыня, и мне не важно, поверите вы или нет, ибо я хозяин положения и верховный судья в вопросе о том, как поступить с вашей дочерью. Разве во все эти бесчисленные дни, заполненные борьбой, у меня была возможность заглянуть в свою душу? Я был счастлив уже тем, что исполнял свой долг, а мои преданность и самоотверженность были для меня ценны сами по себе. Аврора была мне дочерью. И когда я покидал Мадрид, направляясь сюда, к вам, я не испытывал никакой печали. Мне представлялось, что мать Авроры, едва увидев меня, еще не отряхнувшего дорожную пыль, должна будет сразу броситься нам навстречу с распростертыми объятиями и прижать меня к своей груди с переполненным счастьем сердцем! Но во время пути, по мере приближения часа расставания, я почувствовал, что во мне вдруг открылась рана, которая все углублялась и углублялась, принося мне все более страшные муки. Мои губы еще пытались выговорить: «Дочь моя!» – но внутренне я уже понимал фальшивость этой фразы, не отражающей действительность. А Аврора улыбалась мне в ответ, но делала это не так, как улыбаются отцу, хотя сама она – святая простота! – и не отдавала себе в том отчета.
Принцесса обмахнулась веером и прошипела сквозь зубы:
– Смысл вашей речи в том, что она вас любит?
– Если бы я не льстил себе этой надеждой, – в пылком порыве воскликнул Лагардер, – предпочел бы сразу умереть.
Госпожа де Гонзаг присела на одну из скамеек, стоявших вдоль грабовой аллеи. Ее грудь высоко и часто вздымалась от волнения. В эти мгновения ее слух как бы сам собой отключился, и она абсолютно не воспринимала никаких доводов и рассуждений Анри. В ней клокотали ярость и злоба. В ее глазах Лагардер выглядел похитителем ее дочери!
Негодование и гнев принцессы были тем сильнее, что она не решалась их высказать ему. Ведь, как известно, не стоит, отдавая кошелек грабителю, приставившему тебе нож к горлу, оскорблять его. А этот Лагардер, отпетый авантюрист, казалось, даже и не собирался заключать баснословно выгодную для него сделку.
– Известно ли Авроре, – спросила принцесса, – к какому знатному роду она принадлежит?
– Она считает себя бедным и брошенным ребенком, которого я подобрал, – без каких-либо колебаний ответил Анри. И поскольку принцесса невольно вскинула голову, он добавил: – Это дает вам надежду, сударыня, вам будет легче дышать. Ведь, узнав о разделяющем нас с ней расстоянии…
– Вопрос в том, узнает ли она о нем? – с вызовом бросила госпожа де Гонзаг в лицо шевалье.
– Узнает, мадам. Если уж я так стремлюсь к тому, чтобы она была свободна от вас, то неужели вы думаете, что делаю это ради того, чтобы приковать ее цепями к себе? Так скажите же, положа руку на сердце: «Клянусь памятью Невера, что моя дочь будет жить у меня в безопасности и располагать полной свободой». Обещайте мне это – и я верну ее вам.
Принцесса никак не ожидала от Лагардера таких слов, но никоим образом не потеряла присутствия духа. Она восприняла их как некий новый стратегический ход шевалье. И решила ответить на хитрость противника собственной хитростью. Ведь ее дочь находилась в полной власти этого человека.
Она добивалась лишь одного: вновь обрести свою дочь.
– Я жду! – напомнил Лагардер, видя, что его собеседница колеблется.
Принцесса наконец решилась и неожиданно протянула ему руку. Он не удержался и невольным жестом выразил свое удивление.
– Примите мою руку и простите несчастную женщину, которую всегда окружали лишь враги и порочные люди. Если я ошиблась в вас, господин де Лагардер, то готова на коленях просить о прощении.
– Сударыня…
– Признаю, что многим вам обязана. И нам, господин де Лагардер, следовало бы встретиться не так, как это произошло, а по-другому. Возможно, вы напрасно разговаривали со мной тем тоном, какой избрали, не исключено, что и мною была проявлена излишняя гордыня. Мне, видимо, следовало сразу же объяснить вам, что слова, сказанные мною на семейном совете, предназначались исключительно для господина де Гонзага и являлись реакцией на появление той девицы, которую он выдавал за мадемуазель де Невер. Я слишком легко раздражаюсь, но, как вам хорошо известно, страдания ожесточают, а я пережила столько горя!
Лагардер, стоявший перед ней, почтительно склонил голову.
– К тому же, – продолжала она с меланхолической улыбкой (любая женщина – превосходная лицедейка), – я ревную свою дочь к вам, разве вы еще не догадались об этом? А это прямо ведет к гневу. А ревную я потому, что вы отняли у меня все: ее нежность, детский лепет, первые слезы и улыбки. О да! Я завидую вам! Ведь для меня утрачены целых восемнадцать лет ее дорогой жизни! А вы ставите под сомнение еще и те, что мне остаются! Так простите меня, умоляю!
– Я очень рад, я счастлив слышать это от вас, сударыня.
