Читаем Горбун онлайн бесплатно

– Ты не посмел бы солгать мне на сей счет, – прошептал наконец Филипп Орлеанский. – Так ведь? Я тебе верю.

– Монсеньор, – с трудом выговорил Гонзаг, – вы обращаетесь со мной так, что эта встреча станет для нас последней. Люди моего происхождения не привыкли, чтобы с ними разговаривали подобным образом, хотя бы и принцы крови. Как только я очищу себя от выдвинутых против меня обвинений, я навсегда попрощаюсь с другом моей юности, оттолкнувшим меня в момент, когда я был несчастен. Поверьте, с меня довольно.

– Филипп, – прошептал регент, чей голос выдавал сильное волнение, – только оправдайтесь, и, даю слово, вы увидите, как я вас люблю!

– Значит, – осведомился Гонзаг, – меня обвиняют?

Поскольку герцог Орлеанский хранил молчание, он продолжил с тем спокойным достоинством, которое так мастерски умел изображать:

– Пусть монсеньор меня допросит, я ему отвечу.

Регент на секунду задумался, потом сказал:

– Вы присутствовали при кровавой драме, произошедшей во рву замка Келюс?

– Да, монсеньор, – ответил Гонзаг. – Рискуя жизнью, я защищал вашего и моего друга. Это был мой долг.

– Это был ваш долг. И вы приняли его последний вздох?

– Да, монсеньор, вместе с его последними словами.

– Я желаю знать, о чем он вас попросил.

– Я ничего не стану утаивать от вашего королевского высочества. Наш бедный друг сказал мне – и я повторяю его слова в точности: «Стань мужем моей жене, чтобы стать отцом моей дочери».

Голос Гонзага не дрогнул, когда он говорил эту бесстыдную ложь. Регент был погружен в свои размышления. На его умном и добром лице было выражение усталости, но опьянение исчезло.

– Вы хорошо поступили, что исполнили пожелание умирающего, – сказал он. – Это был ваш долг. Но зачем нужно было умалчивать об этом обстоятельстве в течение двадцати лет?

– Я люблю мою жену, – без колебаний ответил принц. – Я уже говорил это монсеньору.

– И как же любовь могла закрыть вам рот?

Гонзаг потупил глаза и сумел покраснеть.

– Пришлось бы обвинить отца моей жены, – прошептал он.

– А! – заметил регент. – Убийцей был маркиз де Келюс?

Гонзаг опустил голову и испустил глубокий тяжкий вздох. Филипп Орлеанский следил за ним пристальным взглядом.

– Если убийцей был маркиз де Келюс, – спросил он, – в чем вы обвиняете Лагардера?

– В том, в чем у нас в Италии обвиняют браво, продающего свой стилет, убивающий людей.

– Господин де Келюс купил шпагу этого Лагардера?

– Да, монсеньор. Но подчиненную роль он играл лишь один день. Лагардер быстро сменил ее на ведущую, которую по собственному разумению упрямо играет вот уже восемнадцать лет. Лагардер похитил дочь Авроры и бумаги, удостоверяющие ее происхождение.

– Что вы и заявили вчера на семейном совете? – прервал его регент.

– Монсеньор, – ответил Гонзаг, намеренно окрашивая горечью свою улыбку, – я благодарю Бога, позволившего мне подвергнуться этому допросу. Я считал себя выше этих вопросов, и это была моя ошибка. Победить можно лишь того врага, который заявляет о себе; опровергнуть можно лишь выдвинутое обвинение. Враг появляется, обвинение произносится вслух: тем лучше! Вы заставили меня зажечь факел правды, чтобы осветить мрак, который из почтения к жене я не решался освещать. Теперь вы заставляете меня обнажить хорошую сторону моей жизни – благородную, христианскую, полную не ждущей награды преданности. Я терпеливо платил добром за зло, монсеньор, платил на протяжении почти двадцати лет. День и ночь я вел незаметную со стороны работу, ради успеха которой часто рисковал жизнью; я растратил свое огромное состояние; заставил замолчать голос честолюбия; отдал силы и молодость, отдал частичку своей крови…

Регент нетерпеливо махнул рукой. Гонзаг продолжил:

– Вы считаете, что я хвастаюсь, не так ли? Так выслушайте мою историю, монсеньор, вы, бывший мне другом и братом, как вы были другом и братом Неверу. Слушайте внимательно, бесстрастно. Я выбираю вас в арбитры не в споре между мной и принцессой. Боже меня упаси! Я не хочу выигрывать процесс против нее. И спор идет не о выборе между мной и этим авантюристом Лагардером: я слишком уважаю себя, чтобы вставать на одни весы с ним. Но между нами двумя, монсеньор, между двумя выжившими из трех Филиппов, между вами – герцогом Орлеанским, регентом Франции, в чьих руках находится почти королевская власть, которую можно применить, чтобы отомстить за отца и защитить ребенка, – и мной, Филиппом де Гонзагом, простым дворянином, у кого для исполнения этой святой миссии были лишь сердце и шпага! Беру вас в арбитры, и, когда закончу, я спрошу вас, Филипп Орлеанский: вам или Филиппу де Гонзагу рукоплещет и улыбается, стоя у престола Господня, Филипп де Невер?

Выпад был дерзким, но хорошо нацеленным: он попал в яблочко. Регент Франции опустил глаза под суровым взглядом Гонзага. А тот, привыкший жонглировать словами, заранее подготовил свой рассказ, так что это была отнюдь не импровизация.

– Осмелитесь ли вы утверждать, – прошептал регент, – что я изменил долгу дружбы?