Читаем Стальная дева онлайн бесплатно

— И поверь, я жалею об этом.

Да, он это знал, признавал, что у нее есть причины.

— Ты не ответила. Про герианцев: любой бы принял решение девы?

Хотя он и так знал ответ.

— Нет, — тихо, зло отозвалась Мара. — Мы тоже разные, Габриэль. Каждая пара решает это между собой. Но ты не герианец, ты не хочешь им быть. Ты ненавидишь все, что с нами связано. Но тебе нравится нас использовать.

Она злилась, конечно, злилась. И чувствовала, что ее предали. Ну, и постоянная боль вряд ли добавляла ей хорошего настроения.

— Мне многое не нравится, — признал Эйн. — А тебе многое не нравится в людях. Но ты все равно поступила по-человечески с выбраковкой. Ты знала, что мне не принять ее смерть, и не собиралась убивать.

Она молчала, и что-то изменилось в ней — что-то заставило ее прислушаться. Эйн чувствовал.

— А я никогда не поступал по-гериански, — признал он. — Даже ради тебя.

— Ты не можешь стать герианцем, Габриэль. А я — человеком. Мы были связаны меткой, и даже этого оказалось недостаточно.

Он фыркнул, подумал — она и правда верила в это «даже», а он теперь видел то, что следовало заметить намного раньше:

— Конечно, недостаточно. — И повторил, как приговор самому себе. — Ведь я никогда не вел себя по-гериански.

— Я уже сказала тебе — ты не можешь стать одним из нас. А я не стану человеком.

Он фыркнул — устало, невесело, и сказал:

— Нам и не надо. Но я могу поступать как герианец, когда тебе это важно. Потому что тебе это важно. Это то, как мы идем друг другу навстречу. А я, знаешь, хочу, чтобы мы снова пришли друг к другу.

Эйн был готов к отказу — даже к резкому, злому. Понимал, что заслужил, прокручивал в голове, что ответит, как будет убеждать. Но Мара молчала, долго, и он ни о чем не спрашивал, давал ей время. Не мог отделаться от мысли, что Мара его проверяет.

— Я тоже, Габриэль, — тихо и устало признала она. — Мне тебя не хватает. Мне все время больно. Я не справляюсь. Сегодня перед Испытанием я дала себе слово: если ты не вмешаешься, я прощу тебе. Все, что угодно. Даже то, как ты использовал метку против меня.

Эйн выполнил условие — смотрел, как мелкую выбраковку давило потолком, и ничего не сказал. Даже не попытался спасти, потому чувствовал — можно довериться.

Но иногда доверия мало.

— Я не могу сдержать даже то, что пообещала себе, Габриэль, — признала Мара. — Я не знаю, как тебя простить.

— А герианца… если бы герианец предал метку, как бы ты поступила?

Мара с шумом втянула воздух, выдохнула зло:

— Я бы сняла с него кожу. Я бы наказала, заставила бы выть от боли, — но она осеклась, добавила резко, будто напоминала самой себе. — Но ты не герианец. И ты нужен Сопротивлению.

Эйн не мог позволить себе слабости, не мог перемениться в лице. И выдать, как быстро, как панически колотилось внутри сердце — не мог тоже.

Ему удалось сказать спокойно, равнодушно:

— Хорошо. Сними. Если тебе это нужно, чтобы простить — ладно. Заставь меня выть от боли. Я готов. Это того стоит.

Она дернулась, как от удара — застыла, когда поняла, что выдала себя, и в голосе прозвучало напряжение:

— Не предлагай, Габриэль. Ты чуть не застрелил меня за это. Ты не сможешь принять наказание, ты просто не выдержишь. И я не могу позволить тебе сломаться. Скоро война, и ты будешь нужен. Мы с тобой не стоим такого риска.

Меррик бы сказал, что она права. Бляста, даже сам Эйн так бы сказал. Раньше, когда еще не понимал и не любил.

— Мара, я и так сломаюсь, — спокойно признал он. — Ты будешь мучиться от боли, умирать каждый день по чуть-чуть, и я буду это видеть. Знать, что это моя вина, что мог бы спасти. Вспоминать каждый долбанный шанс, который упустил. И когда тебя не станет, от меня тоже ничего не останется. Поверь, я для всех стану бесполезен.

— Если бы я знала, я бы заблокировала метку намного раньше. Пока еще не стало поздно, — отозвалась она. — Пока ты еще…

— Не любил тебя? — фыркнул он. — Ты не знала. Даже я не знал. Не хотел об этом думать. У меня вообще с женщинами в жизни как-то не складывалось. Я кому-то нравился, много с кем спал… ну, до Рьярры. Но ничего серьезного так ни разу и не получилось. Я служил, оказывался на гражданке не так часто, а потом мне снова надо было уезжать. Ни к одной девчонке мне не хотелось вернуться.

— Зачем? — спросила Мара.

— Зачем я это говорю?

— Зачем тебе возвращаться ко мне?

В тот момент он понял, что да — не ошибся. Понял, почему именно она, из всех женщин, которые встречались ему в жизни.

— Ты же моя. К кому мне еще возвращаться?

Она промолчала, и Эйн сказал то, что ей обязательно нужно было понять:

— Тогда я стрелял не в тебя. Меня просто перемкнуло. Я видел перед собой только Рьярру. Вернулся в ее камеру, вспомнил, как было больно. Мара, я даже… я даже не знал, что творю, веришь? Я сначала выстрелил. И только потом тебя увидел.

Она рассмеялась, невесело и по-гериански — имплант не адаптировал смех, и Эйн только тогда заметил, насколько чуждо, не по-человечески это звучало. Мара так редко смеялась.

И он не мог вспомнить, чтобы она смеялась от радости.