Читаем Стальная дева онлайн бесплатно
«Да, — так же мысленно отозвался Эйн. — Я и не оскорбился. Но если уж выбирать, кому мучиться… я делаю выбор. И это будешь не ты».
Он подошел к железному столу, неловко взгромоздился на столешницу и выдавил усмешку Ойлеру:
— Чего стоим, кого ждем? Рука сама себя не отрежет. Так что наслаждайся… приятель Ойлер.
Ублюдок рассмеялся, громко, свободно — красивым, довольным смехом и ответил:
— Я возьму для тебя свой парадный нож.
Куртку и футболку на нем пришлось разрезать, и медицинскую пену Ойлер не стал растворять и снимать — сказал, что сунет руку Эйна в крио-бокс так. Да и смысл? Все равно заморозить можно было и с пеной, та не портилась.
Столешница под лопатками была ледяной. Можно было бы подстелить что-нибудь, хоть обрывки куртки, но Эйн радовался дискомфорту, знал, что будет за него благодарен.
Рьярра отлично научила его терпеть. Боль. Агонию. Стыд за собственное бессилие. Последнее было хуже всего. А к боли… нет, он так и не привык. Ненавидел, когда больно. Боялся.
Но этот страх его не останавливал.
Парадный нож Ойлера оказался огромным, похожим на тесак, и даже на вид — очень острым. И он лежал отдельно, не в ящике с инструментами. В ящике с инструментами Ойлеру было нужно другое: он достал крохотную сферу, пояснил походя:
— Медицинский диагност. Для точности… ампутации.
Он вызвал виртуальный экран компьютера, подключился к диагносту и к терминалу, встроенному в черно-красную руку. На поверхности диагноста засветился небольшой прямоугольник, выпустил вперед конус света. Ойлер направил конус на плечо Эйна.
Вот оказывается, как его рука выглядела изнутри.
Эйн сглотнул и отвернулся.
Сказал себе: холод под лопатками. Больше ничего нет. Ни этой лаборатории, ни боли. Ничего. Только холод и размеренные, спокойные вдохи и выдохи.
Его плечо фиксировали железные держатели. Намертво прижимали к столу.
Тоже холодные: холод это хорошо, притупляет боль.
Что-то ударилось в дверь с другой стороны.
— Быстро они. Это почти льстит, — невозмутимо и весело заметил Ойлер, как бы между прочим сунул Эйну пластиковую трубку, из мягкого пластика. — Сожми посильнее, приятель Эйн. Мы начинаем.
Не надо смотреть, — сказал себе Эйн, зажмурился, а потом открыл глаза и уставился в потолок.
За первым ударом в дверь последовал второй. И грохот взрыва.
Отличная музыкальная тема для операции.
Не думать об этом, солдат, — приказал себе Эйн. Холод под лопатками. Вдох. Выдох.
Ойлер сделал первый надрез.
Он не врал — Эйн почувствовал каждый миллиметр, как входило лезвие в плоть. Медленно.
Больно, и еще больнее.
Одуряющий запах крови бил в нос. Просачивался в нос, норовил сбить дыхание и пропитывал насквозь. Одежду, волосы, кожу.
Не важно.
Эйн повернул голову. Отыскал взглядом глаза Мары — такие холодные, будто морская вода, глаза. Словно светящиеся.
«Я могу помочь, Габриэль. В любой момент. Пожалуйста, позволь мне помочь».
Она говорила искренне, и бессилие что-то изменить делало ей больно.
Вот же дурочка.
Эйн стискивал зубами пластик импровизированного кляпа, терпел агонию, и думал:
Ты и так уже помогла. Ты рядом.
Остальное будет легко.
Вдох.
Выдох.
Миллиметр за миллиметром, лезвие все глубже.
Холод под лопатками. Рьярра и ее уроки терпеть боль.
Глаза Мары.
Держись, солдат. Не смей кричать. Боль — это путь, вдох и выдох — твои шаги.
Пока еще можешь дышать — иди.
Вперед.
Один единственный момент врезался в память, и Эйн знал — останется там навсегда. Будет приходить по ночам в кошмарах, стоять перед глазами замершей, зависшей проекцией — миг, когда Ойлер закончил резать, и поднял руку Эйна к лицу, прищурился, разглядывая, как любопытную деталь.
И даже боль отступила — ее смыла ледяная, отрезвляющая волна ужаса.
Эйн обо всем забыл, о том, что в лабораторию вот-вот могли ворваться, о Маре рядом. Все смотрел и смотрел на обрубок, и эти секунды, казались застывшими — остановленным кадром в фильме.
А потом Ойлер посмотрел на него, небрежно отложил руку, и снизу-вверх его глаза казались светящимися изнутри.
— Держись, приятель Эйн. Вот теперь начинается настоящее веселье.
Он взял механическую руку, и красные вставки на ней были цвета крови.
Тонкие нити вытягивались из плечевого сочленения, шевелились, словно чуяли кровь.
— Кричи, — шепнул ему Ойлер, и приставил ларрал к ране. — Мне нравятся твои крики.
Эйн завыл — нити пробирались в его тело, и рана горела, будто ее опустили в кипяток, и боль становилась все сильнее и сильнее, стирала его и все вокруг.
Эйн забился на операционном столе, но держатели прижимали его к металлическому покрытию, не давали сбежать.
И билась в голове одна единственная мысль — будто чужая: не надо, не надо хватит, я не могу, не могу, нет!
Он хотел потерять сознание. Хотел исчезнуть, но агония была якорем, булавкой — пришпиливала его к реальности, как бабочку. Насквозь.
Потом пришло ощущение, легкое, едва заметное. Эйн не знал, как распознал его за болью, как сумел почувствовать — он повернул голову.
Мара держала его за руку, сжимала пальцы, смотрела — устало и решительно. И в тот момент стало легче.
