Читаем Стальная дева онлайн бесплатно
Никаких сюрпризов. Ни что другие поумирали, ни что сам Леннер выжил.
А вот то, что серые суки ушли, вот это было хуже всего. Не мог Леннер этого принять, просто не мог. Не хотел верить, потому что не знал, как без них жить. Как ползти через свою не-жизнь вперед, если не оправдываться ими.
Он выискивал их, высматривал в толпе. И только тогда разглядел подружку бесстрашного лидера Эйна во всей красе.
Ге-ри-ан-ка.
Серая сука.
Именно ее, конкретно эту, Леннер хотел убить больше всех остальных, потому что она делала Эйна живым. Меняла его.
И какое право он имел меняться? Трупы должны послушно гнить, малыш, молча, никому не жалуясь, радуясь уже тому, что получается выползти из могилы и сожрать кого-нибудь другого.
Эйн оживал, Леннер оставался неживым. И даже правильных слов не осталось.
И чтобы думать о дочке, приходилось о ней говорить. Как битый, заедающий аудиофайл.
Эй, серая сука, у тебя есть дочка? У меня была. У меня была, и была надежда на будущее — я бы изменился, я бы вырвался из своего беличьего колеса, я бы оставил это все позади. Знаешь, как это?
Хотя откуда ей было знать. В том дерьме, из которого Леннер хотел вырваться, герианка жила, и ей было неплохо.
Так сладко было ее убивать. На глазах Эйна, обязательно чтобы малыш видел. Чтобы умирал вместе с ней, снова становился таким же как Леннер.
Нам, мертвякам, малыш, надо держаться вместе.
Леннер его недооценил. И его, и его серую суку.
О, она не стала молчать. Она отвечала на удар ударом, и вот она, не хуже Меррика, говорила правильные слова.
«Ты не называешь дочку по имени. Ты хоть помнишь как ее звали?»
Леннер помнил.
Никогда не называл вслух.
И мысленно даже не говорил.
«Мелкая», «Пуговка».
Дочка.
«Ты не узнал бы ее, если бы увидел».
Узнал бы, конечно. Вот только он не мог ее увидеть. Даже визуальные файлы не открывал. Бежал, как мертвяк от огня или волшебного креста. Или чего там боялись мертвяки? Кроме плазмозарядов и взрывчатки.
«Она бы тебя не узнала».
А Леннер и забыл, что такое бояться. Серая сука ему напомнила. Изрезанная, умирающая — она вцеплялась в слабость, как в глотку. И как же хорошо она чуяла слабину.
Эта слабина помогла им с малышом выжить, провернуть свой ментальный фокус. Тогда, теряя сознание, Леннер пожалел, что не умер сразу — потому что перед тем, как провалиться в черноту, успел. Нет, не порадоваться, что наконец-то умирает. Нет, испугаться.
Столько лет на грани, столько лет убийств, и веры в то, что сдохнуть бы уже наконец, но когда смерть дышала в затылок, Леннер все равно хотел жить.
Ненавидел себя за это больше всех серых сук вместе взятых. Не хотел этого о себе знать — эту уродливую, поганую часть, что сдирая ногти будет ползти и пытаться выжить.
Самое паршивое, что он и тогда не сдох. Пришел в себя в камере в окружении герианцев. На их базе.
Одного не отнять: хотел их найти, и нашел.
Малыш говорил про свои месяцы в плену, когда Леннер спросил «чего же ты не покончил с собой?» — «Можно подумать, я не пытался».
Наверное, считал, что Леннер его за это презирает. Нет, в этом они тоже были похожи.
Хотя нет, не были.
Леннер не пытался. Сидел, как идиот в камере, ждал, что дальше. Убеждал себя, что с равнодушием. Что ждет смерти, но страшно было.
Герианка Эйна выжила, и она умела бить так, как не умели остальные. Те били по жизненно важным органам, а она по душе. Как защищать душу Леннер не знал.
Она приходила редко. Говорила прямо: ты сломан. Я хочу тебя починить. Я хочу тебя исправить.
Для нее Леннер был ошибкой. Бляста, да он даже для себя был ошибкой, вот только верил, что неисправимой. И скреблась внутри поганая мыслишка: а что если сука права? Что, если она знает что-то о Леннере, чего не знает он сам.
И каждый раз после встречи с ней, Леннер ненавидел и ее, и себя чуть больше.
Говорил себе: считай, тряпка. Не думай о том, что она говорит. Давай, салага, «тик», «так». Здесь нет часов, кроме тебя никто не посчитает. Не думай, главное не думай о том, что она сказала.
«Ты жив, человек, потому что не хочешь умирать. Тебя не раздавило вместе с дочерью. Ты выжил».
«Почему ты должен быть мертвым? Ты не виноват, что она умерла. За что тебе платить?»
«Десять, сто, тысяча мертвых герианок не сделают легче».
Давай проверим — скалился в ответ Леннер.
«Но ты уже проверил», — улыбалась она. О, малыш Эйн ничего не понимал в пытках, но вот подружка его была хороша. По крайней мере, душу она препарировала отлично. Без анастезии.
«Ты убил тридцать. Насколько тебе стало легче?»
Да ни на сколько. Эти смерти были как укол обезболивающего для неизлечимо больного. Пара часов адреналина и эйфории, а потом откат — еще хуже, чем раньше.
«Что ты пытаешься убить, человек? Свою память? Свою боль? Ты убиваешь только нас».
Тоже неплохо, говорил Леннер.
Врал.
Надо же чем-то заниматься.
Она смеялась и отвечала: «Займись вязанием, в моих данных говорилось, людей это успокаивает».
Он ржал в ответ. Вместе они смеялись. Да, Леннер понимал, что малыш в ней увидел. Боялся, что и сам не успеет сдохнуть, изменится как и Эйн.
Больше всего этого боялся. Даже попросил малыша: лучше убей.
