Читаем Стальная дева онлайн бесплатно
Он уткнулся лицом ей в шею, и подумал: как же все-таки нелепо. Прятаться от страха перед одной герианкой в постели другой.
— Я видела твои шрамы, Габриэль, — сказала она, — и я знаю, что такое удар кнутом. Ты не сломался легко.
— Но я сломался.
Она ответила спокойно и бесстрастно:
— Да. Рьярра знала, что делала.
Он вдохнул, выдохнул, прежде, чем спросить:
— Что насчет тебя? Тебя она бы сломала?
Он боялся услышать от нее «нет» и ждал этого. Потому что невозможно было смотреть на Мару — цельную, уверенную в своей силе Мару, и представлять ее сломанной.
— Да, — она пожала плечами, признала это легко и естественно. С тем же успехом могла бы говорить о погоде. — У всех есть предел. У меня тоже.
Он уловил — обрывком воспоминаний: боль, и страх, абсолютная беспомощность и бьющееся в мозгу «подняться, нужно подняться. Вставай!»
Мару учили. И терпеть боль, и подниматься после нее. Мара знала свой предел.
Эйн почему-то подумал — он нет. Когда он только попал к Рьярре, он как идиот верил, что справится с чем угодно. С любой болью, безысходностью и унижением. Он ошибался.
— Ты знаешь, как бьет кнут, — сказал он.
Она использовала против него воспоминание, что-то что пережила сама, но в ней не было страха перед ударом, перед той болью.
— Естественно, — это казалось ей чем-то само собой разумеющимся. — Если бы я не знала, как он бьет, я не понимала бы, что делаю, когда использую его в бою.
Иногда Эйн слушал ее, и просто не мог поверить, какое больное и вывернутое было у герианцев общество. Даже жалко становилось, и тянуло простить все и сразу. Пусть не остальным серым уродам, но хотя бы ей.
— Знаешь, не обязательно стрелять в себя из игольника, чтобы знать, что игольник стреляет. И ножом себя можно не резать. Смысл оружия в том, что ты применяешь его на ком-то еще.
Она посмотрела на него со сдержанным любопытством:
— Со мной все в порядке. Это просто часть обучения. Способ воспитать в детях осознанность и повысить болевой порог.
Он представил, что должен чувствовать при этом ребенок, и его замутило. И такое воспитание Герия хотела устроить на Земле?
Ни за что. Пока Эйн жив — ни за что.
— Ты злишься, — невозмутимо заметила Мара. — Ты судишь по себе, и переносишь это на нас. Но все было не так.
— Злюсь? — он рассмеялся, ничего не мог с собой поделать. — Я не просто злюсь, я бы разнес всю вашу Империю в пыль, если бы мог. Чтобы больше ни одного ребенка ни одна тварь не ударила кнутом.
— Это лучше, чем растить своих детей слабыми, — резко ответила она. — Растить их в страхе перед болью, перед оружием. С безмозглой верой в собственную неуязвимость. Ты думаешь, что вы знаете лучше, но посмотри на результат. Вы травите себя, не боретесь за то, во что верите, и живете в бессилии и мелочном страхе перед потерями. Вы способны убивать за деньги, за статус, из зависти и ревности. Вы так рветесь получить все — все, до чего дотянетесь, и ничем не способны владеть. Даже собой.
Удивительно, как легко ей это удавалось. В одну секунду Эйн был ей благодарен, а в следующую уже готов был вцепиться Маре в глотку. За то, что она говорила, за то, во что искренне верила.
Наверняка, она это почувствовала, смягчилась и добавила:
— Ты заблуждаешься, Габриэль. Ты боишься кнута и боишься удара. Меня научили другому, и мне проще. Ты… действительно не понимаешь.
Да, он не понимал. Не хотел понимать, и злость, красная, отравленная ненависть — к Герии, к тому, что она несла — была сильнее даже страха.
— Правда? Ну так объясни мне. Ты же так уверена, что права. Научи меня, как научили тебя. Продемонстрируй мне этот волшебный способ избавиться от страха с помощью боли.
Его несло, и внутри кто-то бесстрастный, равнодушный ко всему, отмечал это со спокойным безразличием.
— Хорошо, — сказала Мара, и злость разбилась о ее согласие, как о стену. Эйн замер, выдавил кое-как:
— Что?
— Ты хочешь, чтобы я тебя научила, я это сделаю. Если у меня не выйдет, я признаю, что ты прав.
— Если я откажусь?
— Это докажет, что у тебя травма и ты не способен оценивать объективно. Мы оставим эту тему и больше не будем к ней возвращаться.
Эйн чувствовал себя так, будто в нем пробили дыру. Как ледяным ветром насквозь, навылет.
— Ты не можешь… — он не договорил, оборвал себя на полуслове, потому что, конечно, Мара могла.
Легко, играючи. Кто ей Эйн, в самом деле и что ей до его страха? Герианцы не щадили ни себя, ни других. И Мара — красивая сильная Мара, из которой Герия сделала убийцу — тоже никого не щадила.
— Я не хочу этого делать, — сказал он. — Слышишь ты, я не хочу.
— Не делай, — она смотрела невозмутимо, абсолютно бесстрастно. Глаза казались стеклянными. — Продолжай жить в страхе.
Сердце изнутри колотилось о грудную клетку. Пыталось выломаться.
— Ты не знаешь…
Как это — ломаться. И больше никогда не ощущать себя целым.
— Не знаю.
— Чего ты от меня хочешь?
— Встань на колени.
Нужно было послать ее, послать к блястовой матери. Эйн не обязан был ничего ей доказывать. Кто ему Мара в самом деле? Какая разница во что она верила и что думала.
