Читаем Стальная дева онлайн бесплатно
Она рассказывала Ойлеру про войну, про ларралы, которые удалось добыть в бою, про то, из чего теперь и состояла их жизнь. Про то, что ее растили справляться со всем, что она изо всех старалась быть — тем, что Льенна из нее сделала. Настоящей герианкой.
И что без Ойлера было тяжело.
Эйн рассказывал ему дурацкие шутки, делился воспоминаниями. Ловил себя на мысли — очнись, очнись хотя бы сказать мне, чтоб я заткнулся. Жаловался, на отвратную герианскую еду и обещал Ойлеру, что угостит его чем-то получше.
Ты только очнись.
На Земле прошла неделя, войска Илирии двинулись к югу от руин Нео-Токио, но их удалось остановить на подходу к городам. Зайн мотался с развед-отрядом и присылал донесения с захваченных территорий.
Шесть с половиной суточных циклов на планете.
Постепенно пустела военная база — бойцы возвращались в строй и возвращались воевать на Землю. И казалось, внутри отсчитывают секунды.
Сколь ты еще будешь ждать? Ты нужен Земле, нужен Сопротивлению и войне.
Эйн давил эти мысли и занимался, чем мог. Война не состояла только из сражений, и не только солдаты на передовой нужны были армии.
Эйн с Марой не сговариваясь спали по очереди. Не оставляли Ойлера одного: хотя бы один из них всегда был рядом.
Но ничего не менялось. Только вспышки его сознания — все реже и реже. Глуше и глуше.
Ты знаешь, почему — шептала отчаянная, отравленная часть внутри.
Он уходит. Он умирает.
Ты не спас ничего, кроме оболочки.
Раз за разом Эйн говорил этой части заткнуться. Но она всегда возвращалась.
И казалось, хуже, чем потерять и горевать, было вот это бесконечное, беспросветное ожидание.
Мара поймала его на этом чувстве всего один раз. И ее ответная ярость отрезвила.
«Не смей, Габриэль. Не смей никогда так думать», — и за ее яростью стояла боль. Черное, свинцовое горе. Мара потеряла Льенну за одно мгновение. И отдала бы руки и ноги даже за отравленную, призрачную надежду спасти. — «Шанс еще есть».
Раз в суточный цикл приходил медик. Рослый и равнодушный герианец с мертвым взглядом. Медик просвечивал тело Ойлера диагностом, повторял одни и те же фразы — даже как-то иначе сформулировать не утруждался. И казался роботом больше, чем любой из илирианцев.
Эйн сначала пытался с ним разговориться, потом бесился. А к шестому циклу привык, даже начал ценить, что не надо изображать дружелюбие и давить из себя фразы для беседы.
Во сне Эйну снились кошмары Ойлера. И даже сквозь них, сквозь ужас и боль, он все пытался дозваться — я тут! Ну же, я помогу! Посмотри на меня, потянись ко мне, хотя бы просто позови!
Но Ойлер, который мучился от кошмаров, который боялся, еще даже не был Ойлером. Еще не был знаком с Эйном и Марой.
Еще не знал, что выберется из ужаса лаборатории, что оставит Галлару позади.
Он еще был безымянным образцом — номером в числе других номеров. И Эйну никак не удавалось запомнить череду букв и цифр. Они растворялись в сознании, утекали меж пальцев.
И когда приснился кошмар — яркий, отчаянно настоящий — Эйн даже сквозь сон понял: это последний.
Ойлер уходил. И после этой вспышки больше не будет ничего.
Ти-ши-на.
Еще не осознав, Эйн потянулся мысленно, крикнул, потому что чувствовал, что не справится сам: «Мара!»
Так кричат, когда оскальзываются на краю. Перед тем как рухнуть в пропасть.
Сознание Мары вспыхнуло рядом, всколыхнулось силой, и эмпатия вплелась в его. Потянулась сквозь мысли и чувства Эйна к Ойлеру.
Все будто замерло, Эйн почувствовал ее, будто они стали одним целым: осознание пришло вспышкой. Что им нужно сделать и чего это будет стоить.
«Возьми мою эмпатию, Габриэль».
Так же она шептала ему когда-то «возьми мою боль» — на Мосту Должников, когда шла к ним с Ойлером.
Столько с тех пор случилось. Стимулятор усилил ее эмпатию, сделал бесконтрольной, сделал Мару зависимой от Эйна. И теперь она готова была отдать ему всю эту силу, за призрачный шанс спасти Ойлера.
Она не знала, что останется ей после.
Она чувствовала, что их с Эйном метка этого не выдержит. И даже если все получится, каждый из них останется заперт внутри собственного сознания. Уже не почувствует чужие мысли и чувства.
Да, она знала. И это предчувствие потери и горя было общим на двоих.
Но она была готова. Потому что дать Ойлеру уйти, стать пустой оболочкой, просто телом, и знать, что могла спасти — означало умереть вместе с ним. Стать такой же пустой оболочкой.
«Ты со мной, мой Габриэль?»
«Всегда», — пообещал он. Знал, что именно это — последнее, что он успеет ей передать.
Не слова. Волной чувство и убежденность: ты меня не потеряешь. Нам не нужна эмпатия, чтобы быть вместе. Я перестану слышать твои мысли, чувствовать твои чувства. Но я не перестану любить.
Их связывала не метка.
Он слепо нашарил ее руку, стиснул в своей. Почувствовал как прижало ее запястье его Браслет Принадлежности.
А потом эмпатия Мары накатила волной, и все потонуло в белом.
У них ничего не вышло бы. И все жертвы оказались бы напрасны.
Но Ойлер уходил, исчезал — и в ужасе перед полным разрушением, он потянулся навстречу сам.
Эмпатия пропитывала Эйна, он тонул в ней, задыхался, жадного глотая силу, и захлебываясь ею.
