Читаем Начерно онлайн бесплатно
Опустив фонарь у корней издохшего дерева без кроны, обломанного посередине, я сдираю с него слой коры. Она выжрана ковром лишайников и отходит легко, как плохо приклеенные обои… Потому что это совсем не кора. Какая-то зеленая слизь, что гаденько комкуется, если растереть между пальцами, и под ней – выщербленная колонна, бывшая когда-то идеально гладкой.
– Куда ты привел меня! – Это не вопрос, это требование. – Отвечай!
– Лешко послушный мальчик. – Вжав голову в плечи, он отступает спиной вперед. – Я просто не хочу расстраивать мамочку!
Мальчишка весь как-то сжимается, словно становится вполовину меньше. Я ускоряю шаг – и, к удивлению своему, замечаю, что его колотит дикий озноб.
– Иди сюда, быстро! – Я подхожу ближе, чтобы схватить его за плечо. – Тебе придется всё объяснить, паршивец.
– Да ну? – Он вдруг вскидывает голову, и я давлюсь упреками, которые хотел высказать. На пол-лица у мальчишки желтеет один-единственный глаз. Я тянусь к саквояжу – тут же, почти рефлекторно, – но не успеваю даже щелкнуть застежкой: Лешко подносит палец к губам. – Тс-с-с…
И тает в воздухе. Мгновенно, без чудес и превращений, как исчезает солнечный зайчик, стоит зашторить окна. Меня сразу окутывает кромешный мрак. Спасает только узкий серп луны, но светит он жалко. Я смотрю туда, где оставил фонарь, однако там лишь темнота. Вдруг слышится хруст битых стекол – и полумесяц на секунду выхватывает маленькое лысое нечто.
Вдалеке снова воет собака, зовет и плачет, да так, что впору пожалеть. Но собак здесь быть не может, и поэтому страшно вдвойне. Оттого, что это вовсе не пес. И оттого, что на жалобницу тоже не похоже.
Боковым зрением я замечаю свечение, холодное и ровное. Оно доносится с той стороны, куда меня вел Лешко, или как его теперь называть? Свечение исходит от пруда правильной четырехугольной формы, поросшего по углам куртинами белокрыльника. Вода в нем на удивление чистая; кристальная, я бы сказал. Наверное, сквозь нее можно увидеть облупившуюся мозаику пола, если б не то свечение.
– Чертовщина какая-то…
Повинуясь внезапному импульсу, я снимаю башмаки. Свежий мох приятно холодит сопревшие стопы. Я заношу одну ногу и касаюсь неестественно голубоватой кромки… И тут же отдергиваю, крепко сжав зубы.
– Ледяная, пса крев.
Меня пробирают мурашки, от кончиков пальцев ноги до темечка. Изо рта вот-вот повалит пар. Бассейн приходит в движение, бурлит колдовским варевом, и в самом центре темнеет мутное пятно. Что-то поднимается со дна, и та жалобно воющая собака уже не кажется мне такой страшной.
Я откатываюсь от плитчатого бортика и одним махом распахиваю саквояж. Сую руку внутрь, наматывая на предплечье Цепь. Теперь-то я буду готов! О-о-о, сейчас ты не застанешь Бруга врасплох, одноглазая падаль!
На поверхность воды вырываются большие белые пузыри, и из пены медленно растет неясный силуэт. Лешко, лишай-баба, шишига – плевать, переломаю тебя, как Невкусный упыря.
– Констансия?!
Широко разинув рот от удивления, я рассматриваю изящные изгибы ее тела. Крутые бедра, узкая талия, которую я столько раз сжимал в ладонях… Мед волос, стекающий по груди до живота, интригует, точно я впервые вижу ее без одежды. И эти до боли знакомые глаза цвета сосновой канифоли и гречишного меда, темные, бездонные, как этот бассейн, глаза моей женщины. Бывшей женщины.
– Давно не виделись, Брегель.
Я так скучал по этому голосу. Он чудится кротким, но есть в нем такой чарующий, тайный рокоток… Он не для всех, только для Бруга. И что-то внутри меня, злое, изгаженное препаратами и бессонными ночами, заводится заново, вибрацией отдаваясь в ребрах.
– Коста… Чтоб я сдох, Коста!
– Мы наконец-то встретились, а ты собрался умирать? – Она улыбается одними глазами. – Как прозаично. И так на тебя похоже… пан дикарь.
Мое черное сердце готово вырваться наружу – пролезть по горлу и вывихнуть челюсти, но выпрыгнуть навстречу беглой южачке. Ее душа необъятна, как эти гречишные глаза, и я всегда буду возвращаться за ней. Я счастлив. Впервые за столько лет по-настоящему счастлив, но всё же…
Не до конца.
– Ты не она. – Голова кружится. Эти слова просто самоубийственны. Какого черта ты сам себя душишь, Бруг?
– Как прискорбно… – Коста и отвечает совсем как Коста. Вернее, как чертова Констансия. – И что же меня выдало?
– Ничего. – Я сглатываю. – Всё идеально…
–
– Будь ты вправду моей южачкой… – Я делаю над собой усилие. – Бывшей южачкой. То смотрела бы с ненавистью и страхом. Как жертва на насильника.
– Не угадала, значит… – Она театрально вздыхает. – А я думала, людям нравятся счастливые концовки.
– Вот сейчас очень похоже, – скалюсь я. – Такая же эгоистичная сука, как моя Коста. С чувствами играешь, значит? Вы, нелюди, любите имитировать настоящие переживания, только вот выходит погано. Трудно, наверное, когда эмпатии у тебя не больше, чем у табуретки?
