Читаем Начерно онлайн бесплатно
Он не отстегнул нагайку с пояса. Не решил снимать плоть с моих костей, как бывало всегда. Отец молчал, но этого молчания – моей заветной мечты – я не слышал.
В моей голове звучали чужие слова, ее слова. «Я врала», «когда-нибудь ты простишь меня» повторялось снова и снова. А я отвечал ей беззвучно, шевеля одними губами.
Черта с два, ведь ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой. Однако я выправлю тебя, таков мой долг перед самим собой. Неважно где, неважно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе. Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обертки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.
«Ничего-ничего, Коста, – выкипая от ненависти, в который раз подумал я, – всем ведомо, что ложь лечится любовью».
А Брегель любит тебя.
Ночь приплелась на болота шелудивым псом – исхудалым, зловонным, мокрым от вездесущей влаги. Оказалось, на хвост ей наступал дождь: гостем, незваным и осторожным, постучал в замшелую крышу постоялого двора, протиснулся меж битыми черепицами, зашлепал по трухлявым доскам пола, робко и неловко. Минуту спустя он осмелел – и зарядил вовсю.
Последним укрылся от ливня сам хозяин: сырой до нитки, он ввалился в дверь с вывеской под мышкой. «Чтоб краска не облупилась», – буркнул он, поставив дощечку у очага. Никто не решился сказать ему, что краска давно облезла, а надпись читается еле-еле.
Хозяин был слеп.
Он назвал двор Крайним, еще когда глаза что-то видели, и назвал неспроста. Это последний уголок на болотах, где пока водятся люди. Дальше – только непроходимая трясина и руины Старого города, излюбленное место тварей всех сортов. До войны, говорят, тамошние улицы не уступали по многолюдности нынешним бехровским. Теперь же в развалинах гуляет только ветер…
Мало кто осмелится залезть в болота так далеко, но вот в чем весь анекдот: мне надо дальше.
Еще утром я обивал пороги Глёдхенстага.
До тех пор я видел гремлинову башню лишь издали: с широких проспектов и в распахнутые окна масел-троса. Тогда она казалась мне высокой. Но впервые оказавшись так близко, я остолбенел. Массивное подножие Глёдхенстага, словно вырубленное из единой глыбы базальта, росло прямо из земной тверди. Витиеватыми изгибами вбуравливалось оно в главную городскую площадь Бехерплац, такую чистую, что в намытых булыжниках можно было увидеть свое отражение. У корней башни притулились всякие постройки: какая-то просторная мастерская, откуда доносился скрежет; десяток тарахтящих масел-гаражей, а чуть поодаль – здание неясного назначения с чем-то вроде пожарной каланчи на крыше. Наверное, где-нибудь в Прибехровье эти дома стали бы украшением квартала, но здесь, на фоне громады Глёдхенстага, они казались не более чем смехотворными прыщиками.
Ведь Глёдхенстаг, срастаясь из витков посередине, устремлялся ввысь. Чем дальше в небо, тем строже становилась башня. Стены ее ощетинивались острыми ребрами контрфорсов, обрастали шипами ложные арки, а зубчатые фиалы появлялись тут и там, похожие на морды змей из Сумеречных пустошей. Меж ежистыми формами и кусачими фигурами зияли узкие оконца. Мириады их рядами взбегали вверх по мрачному телу Глёдхенстага, точно выгрызенные колонией насекомых. Но самое впечатляющее находилось еще выше.
Бесчисленная армия человеческих силуэтов, застывших в камне. Статуи прочно вросли в угловатые ниши, разбросанные тут и там плотным узором. Скорбные старцы прижимали к мантиям длинные бороды, задумчиво поглядывая на Бехерплац с высоты. Мужчины помоложе, хмурые, воинственного вида, держали на плечах колючие своды. В беззвучной молитве складывали ладони сухие старухи, а тонкие девицы царственно восседали в тенистых альковах, свесив книзу босые стопы.
