Читаем Начерно онлайн бесплатно
Набрав полные легкие воздуха, он закрывает глаза. А следом с его губ срывается вопль, каких я еще не слышал. Гортанный, вязкий. Такой громкий, что уши закладывает. Такой потусторонне-темный, что огнефеи гаснут в бутылях.
Мне, прожженному головорезу и таборянину, хочется забиться в самый пыльный угол и свернуться калачиком. И стенать, выть, рвать волосы на голове, пока не вымоется сама память об этом бесовском вопле.
Боковым зрением я замечаю рядом упыря. Готовлюсь ощутить боль, но он проносится мимо и с разбегу напрыгивает на Перууна, роняет того навзничь. Упыри мчатся со всех ног, еще и еще. И каждый новый бросается в кучу искаженных тел. Облепив «отца», они колют, режут, вгрызаются в его белую плоть. Наживую потрошат живот. Возносят к потолку откусанный палец. Из ран Перууна валит дым, клочьями укутывая его детей. Скоро упырей становится так много, что его уже не разглядеть в общей извивающейся мешанине. Визги, рыки, девичий плач и звуки ужасной трапезы лишают меня слуха. Всё сплелось вокруг: скользкая кожа и шершавая короста, голод и жажда, обожание и садизм, экстаз и скорбь. Я уже не в силах разобрать, где я и кто я.
Так бы Бругу и лежать под лавиной обезумевших тварей, если бы Зеэв рывком не потащил меня за собой. Уже у самой портьеры я на миг оглядываюсь назад – и вижу только тошнотворную массу серой кожи и костистых наростов. И густой кровавый дым, поднимающийся над сценой.
Двери театра «Мистерий» захлопываются за нами крышкой гроба, но даже с улицы я слышу звуки упыриной возни над телом Перууна. Или мне это мерещится, а хруст, бульканье и истошные визги въелись в барабанные перепонки?
Но больше удивляет не это, а кромешная тьма ночи, захватившая Красный квартал.
– Пса крев. – Не в силах отдышаться, я ругаюсь на сиплом вдохе. – Где проклятые фонари?!
Они никуда не делись, так и растут мухоморами от дверей театра и до самой менталевой арки. Только вместо света под стеклянными колпаками – злорадная темень.
– Не знаю. – Каган недоуменно смотрит по сторонам, прежде чем шагнуть со ступеней во мрак улицы. – Остается надеяться, что Перуун выиграет нам время… Холера!
Я хочу выругаться. Покрыть самоубийственный план кагана такой отборной бранью, что засохнет и вековая плесень на пустых коробках домов. Обозвать весь этот чертов город и плюнуть в каждый, даже самый ущербный, его канал.
Но молчу. И, намотав Цепь на предплечье, бросаюсь за Зеэвом.
Не знаю, как он разбирает дорогу в темноте, но мне приходится до крови прикусить язык. Во рту льется железом, глаза заволакивает чернота, однако контуры Красного квартала обретают четкость. С нею приходит и боль, когда ранки трутся о нёбо. Упыри наверняка почуют ее, но вряд ли она подстегнет их сильнее выключенных фонарей.
Мы бежим, пока легкие не начинает жечь. «Хватит», – жалуется саднящее горло. И мы юркаем в один из переулков, чтобы перевести дух. Отчаянно всматриваемся в крыши домов, боясь заметить тени, скребущие когтями по черепице. Потом переглядываемся и бежим снова. И так опять и опять. Кажется, за то время, что мы стираем ноги, Красный квартал удлинился вдвое. Кропотливо нарастил новые руины и дворы, глотая истерзанную Перуунову психику.
– Ему конца нет, – задыхаясь, вслух думаю я.
– Уже почти, – бросает каган. В руке его опасно раскачивается топор. – Выход совсем…
Конца этой фразы я не слышу, только шипение у самого уха, с каким приземляется в щебень неясная тень. Я чувствую царапанье по куртке, но не боль – зоброва кожа выдержала. Однако от самого удара, сильного и неаккуратного, валюсь на землю, глотая пыль. Оттолкнувшись содранными ладонями, успеваю перевернуться. Там, где секунду назад было мое лицо, мостовую рыхлит костистый штык.
Шенна реагирует быстрее меня. Соскочив с предплечья, кидается в ноги упырю. Тот шипит вновь и припадает на колено, силясь сорвать стальные звенья. Опутанная лапа чуть дымится.
– Хусса, – клекочет он, ломая зубы о металл. – Первый! Мое! Лирик дал играть!
Я приподымаюсь на локте, и слепой, наотмашь удар его руки-штыря чиркает по моей бороде. Под смолистым волосом щиплет.
– Берегись! – гремит каганов голос.
Упырь успевает лишь оторвать морду от лапы, когда топор с сочным хряском врубается в его горбатую спину. Вмиг осоловевший, разрубленный напополам до самой грудины, упырь как ни в чем не бывало сжимает древко топора здоровой рукой. И у него почти получается: железо поддается, вершок за вершком выходит из дымящейся плоти… Как вдруг лезвие приходит в движение. Голова топора вращается циркулярной пилой, погружаясь всё глубже. Предсмертный крик упыря тонет в чавканье и скрежете по кости. Я уже стою на ногах, когда измятый, точно в тупой мясорубке, труп твари обмякает. Шенна ворчит вибрацией в моей ладони. Топор ей не нравится.
– Это только первый, – смахивая клочки дыма со лба, гудит каган. Вся его шуба будто тлеет от упыриной крови. – Будут еще.
– Не сомневаюсь.
