Читаем Начерно онлайн бесплатно
Тяжелые двери кирхи отрезают меня от цеховиков. Запирают внутри громкие слова Табиты про семейный дух и братство. О Пра, как же тошно от этой их сердечности, тостов и пьяных вскриков. Бехра, Бехра! Тьфу ты… Будто куры кудахчут.
Папиросы давно кончились, а Строжкина жмых-жижа после фестиваля стала мне противна, и я просто стою на пороге, глотая ночной воздух Прибехровья. Он холодный, пахнет копотью. Он темен и тягуч, словно стаут Зеэва, – и напоминает мне о горцах.
Почему на Склонах я чувствовал себя иначе? Почему от гостеприимства горцев так не воротило? Может, потому что их нравы отозвались во мне воспоминаниями: гудом боевого рога таборян, песнями и плясками в Литу, запахом зобровой шкуры… Или дело в том, что я воспринял посиделки на Склонах легко? Как одну из тысячи случайных встреч, мимолетных и ни к чему не обязывающих? Или в тот момент меня просто не грызла совесть. Ведь это не горцев я обчистил. И не горцам врал в лицо, глядя, как они на радостях собирают на столе те крохи, что остались в погребе. Не горцы приняли меня со всеми недостатками Бруга. Не они месяцами терпели под родной крышей…
Нет, ты погляди на него! Совесть! Как будто она у тебя есть, Бруг. То, чего нет, не может мучить. Соберись, пса крев. А если в тебе так не вовремя зародилась искра человечности… так гони ее к бесу. Человечность – бесполезный мусор. Это из-за нее ты был слабым. Из-за нее тебя называли Хорьком.
«А я знаю, что отвлечет тебя от тупых бабских соплей, Бруги-вуги! – хихикнув, подзуживает куртка. – Ничто так не ободрит, как вид горящей кирхи!»
Я облизываю губы. Во лбу нестерпимо чешется.
Когда я возвращаюсь в трапезную, за столом пусто. Пустые стаканы, недопитый пузырь помбея, опрокинутая бутылка виски… и Строжка, размазывающий пальцем пятнышко на скатерти, – вот и все свидетельства банкета.
– Куда они испарились? – спрашиваю я.
Старик чуть не подпрыгивает на месте и, обернувшись, поправляет очки.
– Дык долго тебя не было, братец Бруг. – Он виновато разводит руками. – Да и Лих, того-этого, сцену учудил…
– Пса крев, – закатываю глаза. – Что опять?
– И говорить нечего. – Строжка пожимает плечами, улыбнувшись кому-то за моей спиной. – Как захмелел, так артачиться начал. На дуэль энту свою тебя вызвать хотел. Всё шпагой махал, лепетал чего-то… Дескать, в куртеце твоем, братец, «золото кровавое».
У меня сводит меж ребер, и я сую руку в карман куртки. Фух, слава Пра, мошна на месте.
И откуда только сучонок узнал про нее? Может, шарил в моих вещах, пока я спал? Это бы объяснило, почему дверь оказалась не заперта, когда меня разбудила Табита.
– И где Лих сейчас? – двигаю желваками.
– Дык Таби его силком дрыхнуть спровадила, – смеется старик, не представляя даже, какие жестокие сцены с участием Лиха пронеслись у меня перед глазами. – Ты не бери в голову! Мальчишка молодой же ж, вот гуморы и шалят. Кстати, о гуморах… Можешь старику подсобить с одним дельцем?
– Ну? – Силясь отпустить ситуацию с мошной, я подхожу ближе. Раз Табита еще не ворвалась в кирху, значит, и про гремлиново золото не поняла. Либо и сама на ногах не держится. В любом случае, торопиться некуда. Если верить Зеэву, пара часов у меня есть в запасе.
– Ох, как славно-то… – Он суетливо похлопывает себя по карманам брюк, глядя в никуда. Наконец с довольным «оп-па» выуживает на свет канделябров аккуратный флакон с пилюлями. – Надыть дочке отнесть… Вилке то бишь.
– А сам никак?
– Дык она на колокольне нынче. – Строжка протягивает мне флакон на чуть дрожащей ладони. Такое ощущение, что старый прощелыга старательно имитирует дрожь, чтоб казаться беспомощным. – Я бы и сам справился, да коленки уж не те. Подсобишь, братец Бруг?
– У нас есть колокольня? – щурюсь с подозрением, но флакон всё же беру, нехотя. – Что дальше? Собственное масел-депо?
– Ба, депо! Ну и балабол же ты. – Строжка в шутку грозит мне узловатым пальцем. – В кухоньке-то лестница пристроена, ужель не видал? У-у-у, ну даешь… Дык ты старика почаще спрашивай о всяком, авось еще чего узнаешь, хе-хе.
– Да-да, конечно, – вздыхаю я. – Ладно, сделаю.
– Ох, обрадовал-то… Спасибо тебе, братец!
– Пустое. И это… – уже шагнув в сторону кухни, оборачиваюсь я. – Береги себя, дед.
– Дык куда ж без энтого. – Строжка прыскает, прежде чем вернуться к запятнанной скатерти. Бедняга даже не подозревает, что видит меня в последний раз.
Лестница – череда трухлявых дощечек, уходящих вверх. Заметь я их раньше, наверняка бы решил, что дыра в потолке – что-то вроде старого дымохода. А доски, прибитые прямо к стене… Бес его знает. Полки? Ступени для трубочиста?
Мне и теперь не верится, что я поднимаюсь по лестнице. Скорее пролез в пустой ствол дерева и перебираю ногами по выросшим там трутовикам. Башмаки соскальзывают, ступени скрипят на гнутых гвоздях… Внутри колокольни тесно, а еще сыро, как в мертвом, подтопленном ельнике.
Наконец прохладный воздух улицы облизывает лицо, и я, подтянувшись на руках, достаю свое тело из лаза.
– Пыхтишь как Хорха, – фыркает Вилка в приветствии.
Недовольно глянув на нее, отряхиваю колени от размокших щепочек.
