Читаем Начерно онлайн бесплатно

В ушах звучит холодный, как монашеская келья, голос Лирика: «Мне только того и надо».

– Ладно, дружище, тогда представь на мгновение, что Перуун потерял контроль над своим очаровательным семейством. – Я ежусь, не от ветра, а от высказанной мысли. – Что тогда?

– Невозможно.

– Просто представь, пса крев. У тебя что, напрочь отсутствует воображение?

Каган вздыхает, выпустив облачко пара.

– Будем пробиваться к выходу.

Я чуть не спотыкаюсь от того, как просто он это сказал.

– Вдвоем?! Против этой своры? Ты обезумел, что ли?

– Снаружи нас защитят фонари. А за аркой будут ждать мои люди.

– А что, сложно было дождаться твоих людей до визита сюда?

– Я отправил посыльного еще из Глёдхенстага, пока ты искал, у кого стрельнуть сигарету. – Он бросает на меня неодобрительный взгляд, насупив брови. – Но со Склонов путь неблизкий. Потеряли бы время.

– Ну да, время… – фыркаю я. – А так потеряем жизни.

За тяжелыми дверями театра «Мистерий» нас встречает тишина. Только хруст стекла под ногами и шарканье старой ветоши позволяют думать, что причина потустороннего покоя – не мои заложенные уши. Театр словно вымер.

Я с сомнением поглядываю на кагана. Тот, сведя кустистые брови, кивком указывает вперед.

В воздухе стоит густой запах брошенного жилища, сырости, воска. Пыль вьется в теплых нимбах свечей, вросших в завалы скарба и дряхлой мебели. Пляшущие огоньки уходят шеренгой в глубь рукотворной упыриной пещеры, будто приглашая следовать за ними. При всей захламленности театра для меня остается загадкой, как он до сих пор не вспыхнул от одной случайно упавшей свечки. Кажется, само пламя брезгует лизать его нечистые стены. В боковых коридорах, больше похожих на огромные крысиные норы, тоже правит безмолвие. Не слышно ни беспорядочного копошения, ни шепотков.

Никакого кряхтения.

Или отрывистого воя.

Или ритмичного скрипа, как от кресла-качалки.

Всё то, чем «Мистерий» будоражил мой слух раньше, пропало, будто театр изменил свой репертуар и теперь играет иной спектакль. Этюд тревожного ожидания. Пьесу неизвестности.

Спотыкаясь о деревянный лом, влипая ладонями в разводы на стенах и чуть не сшибая вездесущие свечи, мы пробираемся вперед. Ощущение чужого присутствия вновь одолевает меня, но широкая спина кагана, что маячит впереди, чуть ободряет. Чего не скажешь об отпечатках лап. Чем ближе к партеру, тем больше нахожу следов на рваных обоях и протекшем потолке. Часть из них старые и сухие, но прочие оставлены недавно и даже влажно блестят в полумраке. После тесной галереи наступает черед душной комнатушки. Сегодня портьера не отъезжает в сторону, и каган, раскинув руки, проходит ее насквозь. Я юркаю следом, прячась за его спиной от клубов поднятой пыли.

За портьерой приходится прикрыть глаза ладонью, чтобы не ослепнуть. В большом зале театра непривычно ярко: вдоль братских могил, куда свалены велюровые кресла, пылают факелы, а необъятная люстра вверху сияет огненным шаром. Под ней, стонущей от тяжести тысяч зажженных свечей, я ощущаю себя муравьем, на которого гадкий мальчишка направил линзу в солнечный день.

Но упырям не нужно столько света, они порождения ночи. Вся эта ослепительная броскость – для нас.

Только мои глаза привыкают к свету, я изумленно кружусь на месте. Всюду, куда достает взгляд, бурлит упыриный рой. Бельэтаж и балконы кажутся живыми, одним волнующимся организмом. Мертвенно-серый, многоглазый, тысячерукий, он неотрывно следит за любым моим движением.

Вдруг зал оглашает каркающая команда. Поднимается гвалт. Упыри колотят по доскам дырявыми ведрами, обломками вешалок, человеческими костями, обглоданными до матового блеска. Иные стучат по парапету кулаками или хлопают в ладоши. Мгновение – и шум обретает ритм. «Тум-тум-та-да», – грозно звучит дерево. «Тум-та-да-дум», – подхватывают кости и ржавое железо. Это не просто незатейливый мотив, чтобы упыри могли позабавиться, а барабанная дробь шагающего войска.

В ритм вмешивается слово. Хриплое, злое, лающее псом и шипящее змеино.

– Что они повторяют, пса крев? – спрашиваю я кагана, стараясь перекричать упыриный хор.

Сонм кривых пастей повторяет незнакомое слово снова и снова. Упыри выдавливают его из себя с таким надрывом, с каким чахоточник отхаркивает гнойную мокроту. Их зубы клацают, подбородки скользкие от слюны.

– «Хусса», – помедлив, отвечает Зеэв. – «Добыча».

Когда под дикую музыку мы подходим к оркестровой яме, ритм становится бойче, словно каждый шаг навстречу пропасти, усеянной острыми штырями, равен движению дирижерской палочки.

Сцена тоже освещена. Сегодня огнефеи, эти маленькие безмозглые комочки, возбужденно мельтешат в бутылях, лучась едва-едва багровым. По центру сцены на своем троне с фальшивой позолотой восседает Перуун. Мечтательно прикрыв веки, он будто целиком погружен в бесноватую мелодию упырей. По бокам от него стоят неподвижные фигуры Лирика и Инжении.

– Перуун! – Громогласный рев кагана оглашает зал, но даже его луженой глотки недостаточно, чтобы перекричать упыриный хор.