Читаем Начерно онлайн бесплатно
Только Глушота знала ответ, сколько мы так неслись, без оглядки, без разбора. Кустарник царапал лицо, вода заливала глаза, но то были мелочи. Коста, кажется, вся окаменела. Ее объятия превратились в узкий пояс, бывший мне не по размеру.
Впереди зашумела вода, и не успел я смахнуть капель с век, как Храпун прыгнул. Мелководная речка Закланка, только-только набиравшая силу, вспенилась и забурлила под его плюснами. Но взобравшись по крутому берегу, зобр засипел. Он вымотался от бесконечного бега, и то было ясно. Нет, Храпун, только не сейчас, нужно лишь подождать!..
Вновь загудели рожки, уже совсем рядом. Меня пробрал озноб.
– Смотри! – Белый палец Косты казался призрачным в ночной мгле. – Огни!
Там, куда она указывала, светился лагерь южаков. Похожий на болотные кочки осоки, тот будто сам собой вырос здесь, посреди просторного луга. Лагерные шатры даже в свете далеких факелов выглядели неоправданно пестрыми.
– Ау-у-у! – что есть силы воскликнула Коста, и высокий девичий крик пронзил вязкий шум дождя. – Помоги-и-ите!
– Молчи, дура! – рявкнул я. – Мы как на ладони.
От лагеря отделилась кучка светлячков и стала скоро сокращать расстояние. Южаков десять, не меньше, мчались к нам на свежих ишаках. Вблизи просвистел арбалетный бельт. Храпун опасливо замычал.
– Не стреляйте! – взвизгнула Коста, спрятавшись за меня. Я положил руку на кистень.
Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию, такую, чтобы не достали зобровы рога.
– Назовитесь! – звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими от дождя перьями, наставили арбалеты.
– Это я, Констансия! – Девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги ее от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.
– Коста…
– Панна Констансия! – Пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. – Не верю своим глазам!
– Я тоже! – Она разразилась плачем. – Тоже!
– Но как… Откуда?! – растерялся главный южак.
– Потом, пан ротмистр. – Она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, всё еще плача. – Дайте своей панне забраться!
Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками, как доселе обхватывала меня. Тело заколотило от нового, незнакомого чувства. Должно быть, то была ревность.
– Какого беса… – только и нашелся я.
Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.
– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.
Южаки замерли в боевой готовности.
– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!
Смахнув с щеки прядь мокрых волос, Коста улыбнулась той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.
– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В ее глазах была… радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мое место, а ты… ты останешься в таборе, где место тебе.
Уши отказывались принимать ее слова. Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.
– Нет! – Я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!
– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно, но это пройдет. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…
– Черта с два! Всё не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!
– А ее и нет. – Констансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире, они только разрушают.
Я начал терять терпение, ладони потели кипятком.
– Да при чем здесь Саул! Я не он!
– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.
Я как завороженный смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой. Звякнула скоба арбалета, краткий присвист, грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало прошло насквозь, да так и осталось внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.
– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.
Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось все тише и тише. Из груди торчало жесткое темно-синее оперение. А я лежал на спине и смотрел в черное, щедрое на слезы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала мое горящее поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать. Торопиться было некуда. Для меня во всем мире осталось только это скорбное небо.
Вдруг ночь лопнула гудом таборянского рожка.
– Вставай, Хорек, – прозвучал гробовой голос где-то над, – пора домой.
Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.
– Сними руки, Хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.
Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого темного пятнышка.
– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то, пса крев… Ты стал таборянином!
