Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Зачем это, подруга? – Подняв бровь, я кладу ладонь ей на спину. Под тонкой кожей вибрирует каждая косточка, но уже не от возмущения. – Всё равно эффекта не будет.
– Закрепим твое решение, милый. Мундштук был в моих губах, а будет в твоих. – Она довольно улыбается, оскалив идеальные зубы. Они у нее даже идеальнее, чем у людей на псикране. – Своего рода поцелуй. Жаль, в моем узилище нельзя рассчитывать на что-то более… интимное. Но так даже интереснее, да? Всему свое время, дорогой.
– Будь по-твоему, Шенна, – киваю я.
И, приложившись к концу мундштука, жадно втягиваю алый дым. Так, словно меня давно терзает невыносимый голод и только этот дым может меня насытить. Он наполняет меня, вытесняет все мысли. Внутри не остается ничего, кроме дыма. Дым, дым, дым. И когда взор мой мутится, а сознание путается окончательно, я вижу самый последний образ.
Ухмылка гагатовых губ в ореоле бронзовых кудрей.
А затем прошлое обнимает меня.
Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.
– Сними руки, Хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.
Я послушно отдернул ладони от печки. Темные отпечатки пальцев на белой глине сразу поблекли от жара, как если бы печь хотела поскорее избавиться от моих следов. Я сжал зубы.
– Отчего же твои ладони потны, Хорек? – раздался позади хриплый смех, ввинчиваясь под самые ребра. – Мараешь печь, кормилицу нашу?
В горле пересохло, стало саднить.
– Они сами, – выдавил я. – Очаг же свят, как свято таборянство.
– Таборянин, если умысла злого не имеет, руками не потеет, – сделался чугунным голос отца. – Мокрые руки случаются у воров, зрадников и трусов. Украл чего? Предать свой табор решился?
– Ни в коем разе, – сглотнул я. Сглотнул не потому что виновен, а оттого что знаю каждое слово наперед.
– Так боишься меня, что ли? – хмыкнуло сзади.
Боюсь, боюсь, заложный подери! Как же до чертиков боюсь! Не впервой, уже проходили, но снова холодела спина и мокли ладони. Молвят, привыкнуть можно к чему угодно, но боль – другое дело. Подчас ожидание боли, знакомой по дурному опыту, только усиливает ее. И никакой привычки к ней нет.
– Молчишь? – выдохнул отец, хрустнув то ли шеей, то ли запястьем. – Ну, молчи. Рот твой меня не боится, стало быть, раз правды не раскрывает, да вот ладони, что псина в течку, сдают тебя с потрохами, Хорек… Но ответь-ка: кем прихожусь тебе?
Я опешил, услышав новый вопрос, что доселе не звучал перед печью.
– Батькой, – растерянно выпалил я.
Звякнули заклепки отцовского пояса. Истерично скрипнули половицы под тяжелыми сапогами.
– Нет-нет, ссыкливое ты отродье, – в нос дало куревом, меня замутило, – барон я тебе, а не батька. И если таборянин духом слаб, то кому его поучать, как не барону? Ты сразу родился сломленным, Хорек, жалким. Но твой барон выправит тебя, ведь таков его долг перед табором. Вышколит, вышкурит, выдернет из этой обертки настоящего мужчину. Даю тебе слово барона, слово Саула.
Я что есть мочи вжал кулаки в печное зерцало. Хотелось просочиться сквозь глину и кирпич, закопаться в угли, чтоб никто не нашел… или хотя бы устоять на ногах.
– Ничего-ничего, Хорек, – голос Саула стал обманчиво мягким, – всем ведомо, что страх лечится любовью.
Рассекая воздух, свистнула нагайка.
– А барон любит тебя!
Гуляй-град неумолимо брел по глушотскому редколесью. Выворачивал стволы гранитными лапами, буравил холмы тяжеловесным кованым брюхом, но продолжал брести, с грохотом, скрежетом. Голова его, вырубленная в камне наподобие старческой, бесшумно кричала, раззявив закопченный рот. Горб же, колючий от труб, дымом пачкал рассветное солнце, а окна рвали лес какофонией звуков.
Кузни гремели молотами, казармы – оружием и таборянской бранью, а нижние клети, где помещался скот, озверело мычали. Только горнило, средоточие плененных душ, трудилось молча: с кротким рокотом томились в нем бесы, двигая гранит и раскаляя кузни. И лишь изредка, как бы взбрыкивая, озлобленные бесы поддавали жару чрезмерно. Тогда оживал на мгновение гранитный старческий лик, и рот, черный от сажи, скалился пламенем. Поднимался над лесом вороний грай.
Птичьи крики заставили вздрогнуть, и я зашипел от боли. Куртка из зобровой кожи, грубо сшитая и еще не разношенная, скоблила лопатки при каждом резком движении, а спина еще сочилась сукровицей, и та, подсыхая, клеем липла к рубахе.
