Читаем Начерно онлайн бесплатно
– С
– Куда лезешь, курва?!
Я хочу огрызнуться, но мне тут же, без объявления войны, отдавливают ногу справа.
– Другое место себе найди, слышь!
Сзади поторапливает Лих, постукивая по спине, но спереди, приложив клюкой по шраму на животе, встает непреодолимая преграда – напудренная бабка в съехавшем набок парике.
– Тише, молодой человек! – шикает она, сморщив дряблую устрицу рта. – Ничегошеньки из-за вас не слышно.
– Да я…
– Вот-вот! – поддерживают из толпы. – Правильно! Слухай либо вали!
Зеваки тисками сдавили мое тело, вот-вот захрустят кости. Кажется, скажи я еще хоть слово, и ледокол «Бруг» будет погребен под этими неприветливыми бехровскими льдами.
Задохнувшись от возмущения, я замечаю в полукольце зевак дряхлого старика. Одетый в рваные лохмотья, он болезненно опирается на узловатый посох, расщепленный сверху надвое. Его подагрические пальцы так прочно вцепились в дерево посоха, точно это единственное, что еще удерживает его немощное тело на ногах. Стопы босы, темные и загрубевшие от постоянных блужданий, а голова в складках грязного шарфа похожа на растрескавшееся куриное яйцо с прилипшими перышками седых волос на самой макушке.
– Блаженны те, кто в невежестве своем не слышат гласа божьего. – Старик поднимает голову кверху, и я вдруг понимаю, что глаза его закрыты двумя серебряными монетами. Неизвестной чеканки, со следами запекшейся крови и чего-то еще, о чем думать не хочется. – Но не корите их, ибо не ведают, что творят. Невежество их – оно от страха, от трусости перед тем, что ждет всех нас.
Когда старик говорит, трещины-морщины на его лице оживают, и складки кожи ходят по черепу так, словно под ней копошатся черви. Но голос уличного проповедника сильный, грудной. Чудится, легкие его необъятны и в них гнездится такой простор, что слова гулким эхом отдаются в ушах.
– Вы толпитесь передо мной, бехровцы, – старик поводит безглазым лицом, как бы принюхиваясь, – понурились, замерли мышами и внемлете, потому что в сердце вашем поселилось тревожное предчувствие. На Западе по Предгорным княжествам прошлись орды Республики, огнем и мечом пожиная кровавый урожай войны. Живые насилуют и рубят, псевдоживые грызут, а шалые хроки дожирают пожнивье. С Востока же на вас зарится центварский император. Затаился в тени, улегся каленым волком средь железных легионов своих и облизывается на ваши богатства. Ждет-выжидает, но доколе будет пребывать в тиши?
Голос старика подстегивает и увлекает. Он не гипнотизирует, как звенящее пение Сумеречных ведьм, а убеждает. Он словно говорит тебе: не доверяйся мне, а рассуждай со мной. И ты поневоле плывешь по течению старческой мысли и, что удивляет больше всего, начинаешь находить в ней всё больше правды.
– А меж тем по улицам Бехровии бродит ночной ужас, который не щадит ни жрецов, ни малых зверей, Бехровское Лихо. – Пророк сходит на пугающий шепот, но затем тембр его взбрыкивает, вновь переходя на низкий колокольный гуд. – Всё это знаки, которые посылает нам Двуединый. Но мне Он открыл больше, ибо я молил о том. Господь наш в милости своей показал мне грядущее, и было оно столь кошмарно, что я собственными же ногтями выцарапал очи свои.
Толпа ахает как единое существо. И я с изумлением понимаю, что ахаю вместе с ней.
– Но этот кошмар и ныне стоит передо мной. И вижу я его столь отчетливо, словно узрел впервые. Услышьте же: очнется в городе Дитя Зла, не человек и не бес, и вздрогнет шпиль Глёдхенстага. Убоятся того полулюды, пойдут войной на людей. Полулюд на люда, люд на люда, брат на брата, отец на сына. В единый ряд полягут старцы, мужи и женщины, дети и зверье. Много будет пролито крови и слез… Но не Восток и не Запад принесут погибель городу. Ведь когда проснется Он, кровоточить и плакать станет некому.
Толпа слушает в гробовом молчании, лишь где-то в глубине ее хнычет ребенок.
– Но спасение есть! – Пророк ударяет посохом о землю, и черная пропасть его рта расходится в беззубой улыбке. – Когда пожар поедает поля, навстречу ему посылают пожар рукотворный. Так и здесь: чтобы спасти новый порядок, старый порядок должен рухнуть. И когда придет роковой час, час смуты и волнений, каждый из вас, прозябающих в неверии и нерешительности, должен сделать выбор: подбросить хвороста в пламя перемен или самому сгореть в нем…
Когда воздух разрезает истошный свист, я вздрагиваю, а вместе со мной вся толпа. Мы оборачиваем головы одновременно и видим двух констеблей, несущихся к нам на всех парах.
– Именем Глёдхенстага, разойдитесь! – кричит один из них, выплюнув в ладонь свисток.
