Читаем Начерно онлайн бесплатно
Я опускаю палку, и Катаржина умирает. Жилистое тело горит в агонии, и руки колотятся в беспорядке, будто хотят оторваться от тела. Лошадиный язык завязан в узел, предсмертно вздрагивает в последний раз – и обмякает на шее. Колышек палки сух и чист. Не воткнулся, замер у самого лица графини. Она ушла сама.
– Всё? – Миртски в нетерпении.
Мужчина видит мое замешательство, смотрит на палку…
– Так она сдохла? – Он лихорадочно хихикает, и смешок тупой болью отдается у него в ногах. – Ну, слава Двуединому, хоть что-то полезное сделала, мразь! Сама кончилась, не могу поверить. Цеховики, цеховики… Тьфу, мальчики для битья! Всё теперь мое будет, а я ни злотого не потратил!
На спине выступает пот, сознание мое мутится, как перед обмороком, вот только не от него.
– И не потрачу ни злотого! – Миртски подкручивает усы дрожащей рукой, но с мечтательной полуулыбкой. – Хватит этой благотворительности, теперь – только на себя. И камеристку я новую возьму и уж как ее опробую! Отчего бы не опробовать добрую девку? Элишка ведь…
Нутро Катаржины вспенивается, газы мертвого тела хлопают гулко, что открытая бутыль игристого вина.
– Ну надо же, сама сдохла! И никаких договоров, никаких выплат…
Из кишок графини выдувается мутный пузырь – и не думает лопнуть. Нарастая шматом подгнившего мяса, он походит на пухлую пиявку, только с широкой щелью рта. На его поверхности всплывают черные глаза-бусинки.
Томаш бледнеет, видя, как пузырь неловко пришлепывает ножками и глуповато агукает.
– Это еще что?! – дрожит Миртски. – Мы договорились! Убей!
Я отрицательно мотаю головой. Что тот тварь, что это, разницы нет.
Освежеванный комок срывается с места резво, как маленькая собачка. В три неуклюжих притопа он подскакивает к Миртски, вжавшемуся в дверь, и мясистой нашлепкой прилипает к мужчине.
Томаш заходится криком, плавно перерастающим в бульканье: мясной младенец вскрыл гортань и всей головкой погрузился внутрь. Мужчина хочет его оттолкнуть, но пальцы вязнут в мягком, как фарш, тельце, пока крохотное чудовище пирует плотью.
Долгое, отвратное зрелище. Но я испытываю… удовлетворение.
Когда наступает тишина, пузырек извлекает окровавленную головку. Оборачивается ко мне, показав шершавые десны и по-детски ровные зубки.
– Ням-ням, – причмокивает он. И растекается студенистой жижей.
Но прежде – я готов поклясться – щель его рта сложилась в полуулыбку.
Девчонка так и не выжила. Старик сказал, Элишка даже не пришла в сознание – потеряла слишком много крови. Вот же ирония судьбы: просила о помощи для госпожи, а лучше б просила для себя. Так думаю я, Бруг, сидя на крыльце дома графини Клаугет.
В моих пальцах наконец-то тлеет папироска – стрельнул-таки. Глубоко не подышишь, когда ребра сломаны, но как же хорошо, а.
Перед глазами у меня всё так же стоит Катаржина Клаугет. Мыслями я невольно возвращаюсь к ней – ее косым глазам навыкате, кобыльему языку, водянистому пузу. Иногда я вздрагиваю, словно пытаюсь сбросить с себя фантомных нимф. Даже не верится, что нечто настолько мерзкое может завестись внутри человека.
Но главной проблемой Катаржины были не паразиты. Ее настоящая нимфа, думаю я, – невылеченная душевная боль. Боль утраты и предательства, которая давно поселилась внутри. Питалась ее страхами, печалью, губительным чувством вины за собственное бессилие, а обманчивая надежда на семейное счастье только подогревала переживания. Эта нимфа зрела и разрасталась, как опухоль, пока Катаржина не разучилась отличать ее от себя прежней.
И сама стала нимфой.
А все-таки самое страшное в безумии – что оно для тебя незаметно. Близкие станут коситься, повесят ярмо психа, но для себя ты так и останешься тем красавчиком в зеркале. Самым лучшим, самым замечательным, эталоном нормальности. Твой мозг будет врать тебе с три короба… А потом тебя упекут в Башню Дураков.
Или станешь как Катаржина.
«Да не трусь ты, Бруг-Бружище! – бодрит куртка. – Если у тебя крыша поедет, так я тебе сразу скажу. Я-то точно замечу!»
А что, звучит здраво. Ведь я Бруг, а Бруг не сойдет с ума.
