Читаем Начерно онлайн бесплатно
А эта жрица любви с кожей желтее пергамента – Колченогая Лери. Она не может встать с лежанки, но то ей простительно, как-никак бедняжка скоро умрет от хрящееда: болезнь уже сгноила ее нос и уши, выела лунки в коленях… Зато воспользоваться ее живыми мощами сто́ит всего четыре грошика, ровно на дозу сляди.
Ну и медалистка этой части Кишовника, которую местные прозвали Пиявкой. Не кривись, что беззубая и рот ее похож на мясной рулет – этим она зарабатывает аж двадцать грошей за раз. Пиявка, кстати, еще и имеет предпринимательскую хватку. Однажды, когда я разнюхивал здесь насчет более-менее приличных заведений, она предложила мне скинуть три медяка за мою любознательность. Я отказался, но одно то, что она сумела всё это выговорить, – уже подвиг.
– Да, дядька Бруг, – вполголоса протягивает Лих, стараясь не запачкать сапожки в помоях, – по сравнению с этим родное Прибехровье – прям Белый квартал…
Я собираюсь усмехнуться, но низкий проем переулка осаждает меня по темени.
– Не поверю, что ты здесь раньше не бывал, дружище. – Морщусь, растирая ушиб.
– Вертелся тут типа… Ну, иногда.
Переулок открывается на узкую лестницу, ведущую на второй ярус Кишовника. Квартал точно сплавлен в сплошной лабиринт, со своей стихийной этажностью, сложной системой переходов и крошечных двориков, где запросто заблудиться. За три вылазки я успел побродить лишь по двум ярусам из пяти, а ведь с высотой Кишовника росла и витиеватость его нор.
– И что же, больше ничего старине Бругу не расскажешь?
– Ну-у-у, – смотрит вниз парень, – тут раньше кружок поединщиков был… И я там участвовал.
– А потом вдруг передумал? Да неужели.
– Да не, дядя. Просто опоздал разок на свою дуэль, прихожу – а там как резня случилась. – Лих, прихлопнув под винным плащом по украшенным ножнам Сираля, вздыхает. – Мои знакомые все в рагу перерублены, да торчки меж них шатаются и карманы шмонают. Выходит, какие-то местные разборки, понял?
Второй ярус – настилы из бруса. Куда ни глянь, всюду заляпанные окна чьих-то жилищ, дымные конуры забегаловок, где подают жареные и пересоленные объедки… И, конечно, опять хаты с дурью и публичные дома без вывесок. Вывески и не нужны, когда за заведение говорят его посетители. Красноречиво бьются в конвульсиях или пялятся в потолок, выдувая пену изо рта, – это притон. Сношаются прямо у дверного косяка – бордель. И то и другое – притон-бордель.
– Получается, ты так взял и сбежал? – Я напрягаю глаза, пытаясь различить знакомые заведения в липком свете жировых фонарей. – Мне думалось, великий дуэлянт Лих не из трусов…
– На то я и дуэлянт, а не констебль! – громче, чем нужно, шипит Лих. Запрещенное слово эхом разносится по преступному гнезду, и скользкие обитатели Кишовника расползаются по теням не хуже шрюпов. Те, кто еще в состоянии ползать, разумеется. – И уж точно не самоубийца, дядя, чтоб на такую ораву лезть.
– Тише, пса крев, – шикаю я, показав обломок клыка. – Всех говорунов распугаешь.
– Нам куда вообще, а?
– Сегодня хорошо бы добить второй ярус. – Я шумно втягиваю носом воздух. И чуть не давлюсь, когда обоняние выжигает сочной смесью застаревшей мочи, горелого мяса и немытых промежностей. – Но, по правде сказать, в прошлые ночи никого разговорить не вышло.
– Ясное дело! Кишовник не для болтунов, – поравнявшись со мной, цокает языком Лих.
– Так и Зеэв сказал, черт его дери… – Я сую руку в карман. – А еще старине Бругу пригодится ломбард.
Пальцы нащупывают маленькую коробочку с поворотной ручкой. Отлично, каганова шарманка на месте.
– Думаешь типа заложить эту шкатулку? – догадывается Лих. – Это же подарок!
– Я еще не настолько стар, чтобы развалиться в кресле и предаваться ностальгии, глядя на памятные вещицы. Звон монет обрадует меня больше.
За поворотом второй ярус открывается в дощатый мост, протянутый между хибарами. Их стены – галерея местной живописи, только вместо картин с грязного, поросшего паутиной и сажей бруса кричат бранные слова. Порой они перемежаются плевками, родинками потушенных сигарет и потекшей мазней, такой неумелой, что и при моих скромных навыках рисования становится стыдно за автора.
– Ты слышишь? – Проходя по мосту, я настораживаюсь. – Что-то не так.
– Да всё как обычно вроде. – Словно встревоженная ящерица, Лих склоняет голову влево-вправо. – Ну, кричит кто-то, а там смеются. Женщина плачет…
Я не нахожусь с ответом, только спешно соображаю, что могло меня смутить. Нечто похожее я уже ощущал в Белом квартале. Кажется, перед фестивалем? Или не там и не тогда…
– По-моему, ты со своим цвейтопамом совсем от улицы отвык, дядя. – Парень упирает руки в бока и оборачивается ко мне, крутанувшись на пятках. – Всегда так было: жизнь идет, люди шумят.
– Вот именно. Люди.
– И что ж в этом странного? – фыркает Лих. – Мы ведь не на болоте, чтоб зверей слушать!
В памяти неожиданно, точно комариный укус средь ночи, всплывает цех-ложа. Там шли беседы о зверье. Если бы я еще помнил, о чем именно трепались господа мастера…
