Читаем Начерно онлайн бесплатно
Леперы городские – чуть ли не образчики добродетели: с хворыми нянчатся, с бродягами, с сиротами… Нет, они тоже выглядят худо. Мертвенно-бледные или с желтыми белками глаз, сухие, как жерди, или с грудной жабой, с печеночным фетером изо рта… Я знал, что в леперы идут безнадежно больные. Но леперы Крайнего, самые безнадежные из безнадежных, пришли сюда доживать.
Гремлины поставляют в Крайний обозы: с едой, водой, тряпьем. Приходит даже ароматическое масло в аккуратно законопаченных горшочках с клеймом Глёдхенстага. Но гремлины просчитались: у леперов нет женщин, кто оценил бы подарок, как нет и мужчин. Зато вся их братия пахнет теперь одинаково: проказой, дерьмом и ладаном.
Меня привлекает одна леперка. Наверное, потому что я смог определить пол. Это обычная бабка, только слишком измождена и одета в лохмотья. Ее голова навсегда склонилась набок, скошенная неведомой старческой болезнью, но на фоне прочих она просто пышет здоровьем. Не изгибая шеи, старуха ловит мой ищущий взгляд и подзывает крючковатым пальцем.
– Не бойся, милок, мы не заразные, – скрипит она сухой искалеченной ивой. – Всяк рад своей болячкой поделиться, да ни один не может. Разве што укусит до крови, хе-хе.
– А ты не выглядишь умирающей, – подхожу я.
– Чего ж? – В складках морщинистого рта прячется улыбка. – Жизнь токмо и есть что умирание.
– Тогда твое умирание поприятнее, чем у этих, – киваю в сторону стонущих.
– Шфельгин хоть и божештво недугов, но болячки шлет не из злобы. – Старуха поднимает палец кверху. – Одному знак дает, шоб жил иначе… Другому – што на том свете заждались. А мне вот, покамест ишшо молодкой была, в детках отказал.
– Повезло. Дети жутко тупые.
– Молодой ты, милок, – машет рукой, – и глупый. Янто для себя решила: покуда на ногах стою, буду сирым помогать. Кажный нонче сам себе господин, так и ты по-своему решай… А уж по совести Шфельгин рассудит!
– Да-да, с нетерпением жду, что же он там нарассуждает. – Я делаю шаг назад, когда какого-то лепера начинает тошнить. – Э-э-э, у меня вообще вопрос был.
– Янто догадалась, милок, што ты не якшаться со мной хошь. – Старуха перхает, как заглохший бальзамник «Вогельмир». – Спрашивай. Чем смогу помогу.
– Мне на болота надо, – как же осточертело пояснять заново, – дальше за Крайний. Местное мужичье об этом и слышать не хочет, вот я и думаю… Вашему брату ведь нечего бояться.
– Нечего, – моргает старуха. – Дак средь нас все бездельники в лежку лежат. А нележащие – тех в крайний путь провождают.
– И кронами тебя не соблазнить, конечно?
– Не тот ужо возраст, шоб деньге радоваться, – ностальгически вздыхает она. – А вот пойду я с тобой, милок, а они што? Тут жеж такая петрушка случится… Не могу я, милок, уж прости старую.
– М-да, – морщусь я, – какой двор деловой! Все либо заняты, либо не видят ни черта, либо при смерти.
– Каков есть, – пожимает она плечами. – Да ты пожди денек, из Бехровии обоз прийти должон, авось прибудет и тебе помочник.
– Ночевать? Тут? – Нервно улыбаюсь. – Спасибо, бабка, удружила.
Но делать нечего. Либо в угол завалиться и проспать сутки, пока шрюпы глодают ботинки, либо напроситься игроком в кости. Но возвращаться к мужичью – всё равно что признать поражение. Нет уж, не дождутся. А спать… Лягу, как припрет. Не хватало еще час ворочаться, давясь гнильем и ладаном.
Прислонившись к дверному косяку, зажигаю сигарету. Пока не кончится пачка, буду курить. А потом… Потом будет потом.
Я делаю первую тягу, наполняя рот дымом, – и резко вдыхаю в легкие. Крошечные яды всасываются в кровь, тело слабит – и ощущаешь неожиданный покой. «Забей на трудности, – сказала бы куртка. – Предоставь это куреву!»
Жаль только, что сигарета не доведет до болот.
– Кто курит? – Слепой хозяин поводит носом, как древний сторожевой пес. – У меня курить запрещено.
– Шутишь? – возмущаюсь я, чуть не роняя сигарету изо рта. – Какая разница? Здесь же пасет, как у Шфельгина под хвостом!
– Не шучу. – Хозяин мотает головой. – Кури на улице и мокни. А хочешь в тепле курить – плати бальзамом.
Упрямый козел всю плату бальзамом берет, а потом продает втридорога.
– Сколько?
– Одна папироса – одна квинта. – Он поводит белесыми глазами из стороны в сторону, словно видит мою пачку насквозь и пересчитывает сигареты. – Две папиросы – две квинты.
– Да это ж грабеж, – сплевываю я. – Уже целый незель за пиво отдал. Или мне до города на своих двоих топать?
– Хочешь тут торчать, соблюдай правила, – тыкает он пальцем левее меня. – А то ж я констеблей вызову. Уже были прецеденты.
– Ну-ну. – Я открываю дверь, но задерживаюсь на полпути наружу. – А пиво твое, кстати, – ссанье.
Когда я выхожу наружу, дождь уже кончился. Осталось только мокрое послевкусие, что оседает на губах нотками стоячей воды и разбухших веток, склизких под отпавшей корой. Только распогодилось, и в воздухе уже зудит болотная мошкара. В глаза лезут крошечные мушки, охочие до соленых слез, а вокруг шеи жадным роем пищат комары. Жирные и ленивые, не то что городские, они даже не уворачиваются от шлепков. Зато если один такой впился, надолго запомнишь его треклятый носик.
