Читаем Начерно онлайн бесплатно

– Чисто, сказал, – щерится упырь, прежде чем вприпрыжку убраться восвояси.

– Садись давай. – Зеэв силой пихает меня на оплеванную бочку, а сам опускается на соседнюю. Меня передергивает, но делать нечего – позади только яма и упыриные гнезда.

Мужчина в карминовом сюртуке расплывается в очередной ослепительной улыбке. Она вышла бы располагающей, если б я сидел чуточку дальше и не видел его взгляда так четко. Холодного, жесткого и, в общем-то, отнюдь не доброжелательного.

– Пора представиться монсирам, если вы не против. – Он прочищает горло. – Итак, по правую руку от вас, уважаемые цеховики, обворожительная госпожа Инжения. Вы уже могли познакомиться с ее творчеством, когда почтили нас присутствием. Необыкновенная игра, не правда ли?

Инжения на самом деле ничего. Густые лакричные волосы красиво контрастируют с бледностью худощавого лица, а нос, скулы, подбородок такие острые, что можно порезаться. Миндалевидные глаза всегда полуприкрыты и смотрят из-под пышных ресниц с поволокой тайны. На ней обтягивающее аспидно-серое платье, удачно подчеркивающее точеную фигуру. Обтягивающее, но закрытое от шеи и до самых щиколоток. Поэтому тонкая голень Инжении, фаянсово-белая, становится настоящим подарком для моего наметанного мужского глаза, стоит ей мелькнуть в разрезе платья.

– Жаль, я не доиграла до конца, – говорит она шелестяще, почти не раскрывая рта. – Не люблю останавливаться на середине.

Наверное, в такую девицу можно влюбиться. Если не обращать внимания на острое ухо упырицы, торчащее из-под лакричных прядей. И на дьявольскую виолончель у стула. И на кучи костей, которые эта виолончель сгубила.

– А по левую руку, – продолжает карминовый упырь, – наш молчаливый Лирик. Лишнего слова вы от него не услышите, но настоящий артист познается делом, а не словом. Помнится, однажды мне довелось сыграть в одном спектакле муравья. Роль была без слов, но зал… О-о-о, люди рыдали так, словно я передушил их детишек прямо на сцене. – Он мечтательно прикрывает веки. – Помнишь, Лирик?

Лирик стоит немного поодаль, сгорбленный и недвижный. Не упырь, а кладбищенская скульптура. На вопрос карминового он, сокрытый бурым монашеским балахоном, лишь кивает. Под глухим капюшоном видно только нижнюю часть лица, и та испещрена плотной сетью выпуклых шрамов, как лоскутное одеяло. В костлявых пальцах он теребит длинный свечной гасильник. Балахон заляпан воском.

– Зеэв, представишь меня своему другу сам? – зевает упырь в сюртуке. – В моем возрасте уже осточертело повторяться.

– Перуун, – гудит Зеэв без энтузиазма. – Главный болтун Красного квартала. И первый упырь города.

– Как грубо, сир каган. – Перуун щелкает пальцами, и упырь-шестерка подносит ему бокал. Тот до половины наполнен чем-то подозрительно красным. – Меня называли фатом, щеголем… Несколько раз даже паяцем. Но чтобы болтуном? Ты опасно неаккуратен в словах, Зеэв.

Тот пожимает плечами. Перуун же осматривает содержимое бокала на свет, взбалтывает, держась за ножку тремя пальцами, подносит к носу… И только после этого истинно снобского ритуала делает глоток.

– Наш гость считает, что это кровь, – насмешливо шелестит Инжения, словно прочитав мои мысли.

– Опять? – Перуун смотрит на меня древним стариком, отчитывающим годовалого ребенка. – Зеэв, как же ты не дал своему побратиму увертюры?

– Упыри не пьют кровь, это заблуждение, – терпеливо разжевывает каган. – Низшие упыри питаются болью, я уже говорил. Высшие берут психику иначе. Музыка, театр, полемика, религия… проституция. Где можно произвести впечатление на человека, там есть и пища.

– Краткость всегда была твоей сильной стороной, Зеэв. – Перуун постукивает по бокалу образцово округлым ногтем, слегка подавшись ко мне. От упыря пахнет пылью и увядшими цветами. – Вы никогда не ощущали эдакого легкого опустошения, монсир? После спектакля или концерта, балета, оперы, других изящных искусств? После истовой проповеди или, хм… Нет, в вашем случае – скорее жаркой ночи с бледнокожей девицей? Удивительно, как восторг и обожание резко сходят на нет, стоит перформансу завершиться. А вместо эйфории – лишь тщетность бытия. Словно на вас снизошло настоящее чудо, подарив мимолетному человеческому существованию такой же мимолетный смысл, а потом оказалось, что этот смысл был незаметно выклеван, оставив в груди невзрачное, пустое дупло. Но осознавать внутреннюю пустоту вам, людям, не нравится, и вы приходите снова… – Упырь осекается, пряча хитрый оскал. – Я к тому, что мы, старшие, имеем чувство меры. Можно напиться, не осушая чаши до дна, но взяв по капле из сотни восторженных чаш.

Я недоверчиво скрещиваю руки на груди, глядя на Перууна.

– Ну-ну, а те парни в яме сами себя обглодали, – я киваю за спину, – и в бокале у тебя чистая восторженность, я погляжу.

– Если оставлять на костях лишнюю плоть, она начинает плохо выглядеть, – простодушно отвечает Инжения. – Это ведь неэстетично. А младшим уборка помогает справиться со скукой.

– Мне же просто нравится вкус вин. – Перуун делает следующий глоток. Когда он улыбается вновь, фарфоровые зубы окрашены синим.