Читаем Начерно онлайн бесплатно
Но двигаться приходилось: табор жаждал урожая, и все как один бодро сбирались на скорую жатву, осматривая сталь и черненый доспех. Жены, одетые в цветастые туники, заплетали мужьям боевые косы, что змеями сползали с затылков. Молодым таборянам помогали матери и сестры.
Моей жене и сестрам повезло – их не существовало. Матери повезло меньше: та умерла при родах.
Сбираясь сам, я еле успевал и только-только подвязал к перчатке щит-крыло, когда появился отец. Саул вошел на плац-палубу, и таборяне зароптали. Барон был одет в рубиновый кунтуш, подвязанный клепаным поясом. У бедра неизменно покоилась нагайка, от одного вида которой зудела моя спина.
– Ну что, уроды, готовы потоптать южаков? – гаркнул Саул в угольную с проседью бороду.
Таборяне взорвались гомоном, потрясая кулаками.
Барон одобрительно тряхнул головой, и блестящая, с аршин длиной коса свесилась с его бритого черепа. Саул обвел таборян колючим взглядом, и я потупил взор, чтобы не встретиться своими глазами с его, такими же черными.
– Глушота нашептала, что южаки не шибко нас уважают, – продолжал барон, – крадутся по нашей земле, как шелудивые мыши. Думают, табор не видит дальше своего носа. Думают, здесь можно затеряться, слиться с Глушотой…
Таборяне засвистели, обнажая зубы. Барон поднял ладонь, и толпа смолкла. Ладонь у отца желтая, мозолистая и, как всегда, на зависть сухая.
– Но южаки забыли, что табор – это и есть Глушота. И слиться с ней можно единожды, – отец оскалился, – удобрив наши леса. Костями и кровью!
– Костями и кровью! – вторили луженые глотки таборян.
– Костями и кровью, – терялся мой голос в общем хоре.
Довольный собой, Саул ткнул пальцем куда-то в скопище рубак.
– Нир! – позвал он. – Поведешь уродов в бой. Сегодня ты асавул.
Черная масса таборян расступилась. Нир, сухой и узловатый, что старая рогатина, по привычке пригладил вислые усы.
– Ну и ну, барон. Уж думал, не попросишь, – ответил он равнодушно.
По толпе прошел смех. Нира поздравляли, но тот оставался скуп на слова.
– Стал быть, барон, не уважишь нас своим участием? – донеслось откуда-то с краю. Это козье блеянье я бы узнал из тысячи.
– А что, Цирон, – фыркнул отец, – тебя на коленки посадить? Страшно без барона рубиться?
Цирон сплюнул в пальцы и вытер о брюхо. Он обрюзг и зарос, что медведь в спячку. Мало того что головы не брил, так еще и взбрыкивал напоказ. Из зависти он вскипал или ради авторитета, но барон его не трогал, ведь четверть всего табора приходилась Цирону родней.
– Я-то знаю, где таборянину самое место, барон. Так-то знаю! – Прихрамывая, Цирон вышел вперед. – В сече ему место, так-то. А кто отсиживается на палубе, тот нежный становится, как молочный южак, так-то.
Толпа стала бурлить, зазвучала пестрая брань. Цирон со злорадной усмешкой приложился к бурдюку. Говаривали, он кормил своего зобра дурман-грибами, а потом пил его мочу: так якобы проходила боль в увечном колене.
– Молчать! – гаркнул Саул, изменившись в лице. – Приберегите ругань для южаков, сукины дети. Их хаять надо, а не друг друга. А кто забылся, тот свое получит, даю слово барона.
Цирон весь побагровел, но перечить не решился. Его толстая мохнатая лапа судорожно сжала бурдюк.
– А непослушных барон прощает, – вдруг улыбнулся отец. – Спесь простительна, коли налегаешь на поганки!
Плац-палуба взорвалась хохотом, и свист недовольных захлебнулся в этой волне. Сквернословя себе под нос, Цирон растолкал таборян и скрылся. Отец же что-то оживленно объяснял Ниру, тыча в кусок пергамента.
До меня ему дела не было. К счастью.
Когда Гуляй-град с чудовищным грохотом встал, вспахав землю гранитной бородой, из чрева его повалили таборяне. Всадники хлестали наподобие крови, только мглистой, живой, что меняла направление, загибалась кольцами и тут же рассыпалась брызгами, чтобы вновь слиться в единый поток.
Бородатые, в черной коже и с черными же щитами-крыльями, жестокие дикари с развевающимися на ветру косами – вот кошмар всех людей на Юге. Но еще страшнее, когда дикаря несут пять берковцев плоти, курчавого меха и обитых сталью рогов. Пять берковцев чистой злобы с кумачовыми глазами. И таковы все зобры, даже мой ничем не примечательный Храпун.
Впереди на своем буланом, седеющем старике гнал асавул Нир. Даже сгорбившись в седле, он казался очень худым. Отчего-то не делали его толще ни зобровая куртка, ни широкие кожаные крылья, укрывавшие тело от лопаток до запястий.
– Илай, дери тебя Пра-бог! – звонко вскричал Нир, склонив голову; седая коса захлопала по крылу. – Уводи правый бок своры, назначаю тебя асбашем!
Рыжекосый Илай поравнялся с Ниром, на рыжем же зобре, молодом и резвом. На плече у Илая отдыхал увесистый клевец.
– Почем Пра поминаешь, асавул? – пророкотал асбаш Илай, заглушая топот сотен копыт. – Слышу! Куда гнать?
– Через перелесок! – Нир махнул вправо. – До реки и по течению!
– Знатно, знатно! – только и ответил Илай. Высоко подняв клевец над головой, он очертил им полукруг в воздухе. Вскоре рыже-буро-черная масса зобров и их наездников раскололась надвое, и правый фланг отстал. Умчался в сухой сосняк на западе и затих.
