Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Будь серьезнее. – Зеэв отхлебывает стаута, прежде чем взяться за дверную ручку. – Внутри фонарей нет.
Двери протяжно скрипят, открываясь. Меня обдает затхлым дыханием здания.
Внутри театр ощущается так, словно ты спустился под землю. Кругом неописуемый бардак, и груды сломанной мебели, декораций, тряпья поднимаются выше окон. Какие окна не завалены, те заколочены, потому единственный здесь источник света – это огарки свечей, тут и там вросшие в фурнитуру.
Фойе похоже на свалку и пахнет соответствующе. Но даже там дышится легче, чем в длинной галерее, вход в которую отыскался не сразу – просто дыра в очередной горе скарба.
Мы стараемся продвигаться тихо, даже не говорим.
Без острых углов галерея, бесформенная от нагромождений всякого, напоминает кишку исполинской твари. По бокам, точно свищи, темнеют проходы в театральные помещения. Костюмерные ли, гримерки ли – проверять не буду. Не столько из спешки, сколько из-за странных звуков, исходящих изнутри.
Беспорядочное копошение. Неразборчивый шепот.
Или кряхтение.
Или отрывистый вой.
Или ритмичные скрипы, как от кресла-качалки.
Чем дальше по галерее, тем больше завалы. В одних местах мы протискиваемся меж пыльными шкафами, в иных – перелезаем через выпотрошенные пуфики, пока заросли вешалок цепляются за волосы. Для упырей мусорные баррикады не являются препятствием. Об этом говорят грязные отпечатки на стенах и потолке, пятипалые и не очень. Об этом кричат дыры в обоях – рваные раны, из которых сыпется песок вперемешку с мышиным пометом.
Вот в галерее мелькают броские афиши. С них, подранных и заляпанных чем-то, взирают пожелтевшие лицедеи прошлого. Улыбаются пухлыми щеками комедиантов, томно стреляют глазами из-под драматично полуопущенных ресниц. Лоснящиеся бриолином и ухоженные, оборванные и гримированные под нежить, знаменитые примы и вечные актеры второго плана – все они мертвы.
Наверняка мертвы. Как мертв «Мистерий».
За завалами – новые завалы. В конце коридора уже маячит дверь, очерченная сталагмитами свечей. Над ней висит заманчивая табличка: «Большая сцена». Меня охватывает возбуждение, и я ускоряю шаг. Поскорее бы закончить эту полосу препятствий, черт возьми.
Впотьмах я не замечаю какой-то табурет, спотыкаюсь и падаю на груду манекенов, опертых о стену. К счастью, успеваю выставить руки, чтоб не разбить нос… Манекен прохладный и царапает ладони. Я резко отскакиваю, чтобы тут же упереться спиной в другую куклу.
– Какого…
Передо мной белые изможденные тела. Похожие на человеческие, но не совсем. Покрытые коростой и отвратительного вида полипами, они кажутся дефектными, и эта дефектность, это несовершенство пугает больше всего. Упыри будто замерзли до чертиков, да так и застыли в предсмертных позах, заключив свои же тела в крепкие объятия. Я беззвучно хватаю ртом воздух, а Шенна, намотанная на кулак, тревожно вибрирует.
Упыри. Десятки упырей раскиданы по коридору. Какой-то склад бракованных скульптур.
На высохших упыриных лицах – одна и та же тупая гримаса то ли дикого веселья, то ли ошеломляющей неги. Кожа в затвердевших шрамах, широченные уши, несоразмерно разные зубы, словно вставленные наобум из чьей-то нездоровой коллекции. Деформированные хребты, руки и ноги разной длины – хорошо еще, если комплект конечностей полон.
Тот, в которого я влетел, прижимает к груди распухшую культю – так мне показалось вначале. Но стоит приглядеться, и к горлу подступает ком. Обрубок кончается клешней из неприятно-трубчатой кости. Дырочек в ней, что в дорогом сыре, не пересчитать. Цепь туго оплетает мое запястье, готовясь к драке.
– Споко-о-ойно, – шепотом выдыхает Зеэв, шедший прямо за мной. – На твое везение, они в стазисе. Спят, чтобы не чувствовать голода.
Я аккуратно отлипаю от упыря позади. Куртка недовольно скрипит, саднясь о колючую кожу спящего выродка. Упырь напротив тоже абсолютно равнодушен. По-рыбьи бесцветные глаза немигающе смотрят в пустоту.
– Хорошо, что ты не поранился. – Зеэв вытирает лоб. – Они ведь питаются болью.
Я смотрю на свои руки, которыми наткнулся на «манекен». Ссадины на мозолистых ладонях взмокли от крови, наливаются жжением. По загривку бегут мурашки.
– А какая боль считается?
– Любая, – хмурится каган и сует руку под пальто.
Напротив, схлопнувшись, хрустит клешня. Третье веко сползает с рыбьего глаза.
– Вот дерьмо! – успеваю выкрикнуть я, прежде чем мне сдавливает горло.
Худая белая рука, вся в шипиках, с древесным треском зажимает меня со спины. Колючки чиркают по вороту куртки, царапают кадык. Между лопатками, сквозь черную дубленую кожу, упирается что-то острое. Уверен, это нечто уродливое и трубчатое.
– Склёк-склэк, – щелкающе клекочет у самого уха, словно там примостился жук. Из пасти упыря разит тухлятиной и чем-то еще, похожим на запах клопов. – Будешь моим малышом, склэк-клэк. Сучий кричащий малыш-ш-шок.
Упырь напротив прогоняет муть из взгляда. Его зрачок сужается до черной точки.
