Читаем Начерно онлайн бесплатно

– Он врет, – разоблачает упыря каган. – Упыри не чувствуют вкуса, у них и желудков-то нет.

– Зато есть богатая фантазия. – Кажется, ему нисколько не обидно. – Простите старику его маленький недостаток.

– Заманивать цеховиков в яму – тоже «маленький недостаток»? – огрызаюсь я.

Инжения поджимает губы, азартно взмахнув опахалами ресниц.

– Ты почти прослезился, а я даже не успела войти во вкус. Дай мне разыграться, и это будут самые прекрасные минуты твоей жизни.

– Ага, – опасливо усмехаюсь я, – последние минуты.

– Я свяжу тебя, чтобы ты не повредился. Так мы растянем удовольствие, – пылко шелестит Инжения, сходя на рокочущий шепот. – Перуун, можно его оставить?

Лирик даже перестает теребить гасильник.

«Бруг-Бружок, мы остаемся! – Куртка задыхается от предвкушения. – Да девчонка тебя хочет! Чует твою мужскую силу!»

Однако меня терзают сомнения, что наши с ней интересы совпадут.

Зеэв устало вздыхает:

– Это Бруг, кстати. Новенький. Мы по делу. – И отхлебывает из баклаги вслед за упырем.

– Жженый солод? Говорят, он горек до жути, как трагедия без капли юмора, – морщится Перуун, отставив пустой бокал. – Вы, люди, и так живете всего мгновение, а тратите его на распитие столь омерзительно горькой дряни. И всё изобретаете дряни новые, еще более омерзительно горькие… – Он морщится снова, на этот раз разочарованно. – Говори, Зеэв.

Каган достает из пальто записную книжку и сточенный карандаш. В его кулачищах они выглядят крошечными.

– Ты знал иерофантессу Гретхен? – спокойно начинает он допрос.

– Виделись. – Перууна рабочие разговоры явно не развлекают. Он больше не улыбается и даже не растекается мыслью по древу, как прежде. – Несколько раз на советах правления и городских праздниках. Мне не так часто позволено покидать Красный квартал, как тебе прекрасно известно.

– Хорошо. – Зеэв дотошно делает пометки на исписанной страничке. – В каких вы были отношениях? Что тебе известно о смерти иерофантессы Гретхен?

– Ни в каких, – зевает упырь. – Ее убили где-то месяц… Инжения, ты читала газеты?

– Сорок семь, – подсказывает упырица. – Шестое рюеня.

– Сорок семь дней назад, точно. В киновии. Кто убил – не знаю. Да и вы сами, уважаемые цеховики, не представляете, если посетили мое скромное пристанище. Цепляетесь за последнюю соломинку?

– Я задаю вопросы, ты отвечаешь, – гудит Зеэв, чиркая карандашом. – Убийцей считают так называемое Бехровское Лихо. Кто это может быть?

– Почем же знать об этом простому отшельнику вроде меня?

– А дружки твои что знают? – вступаю я. – Может, красотка или свечник что-нибудь расскажут?

– Я что-нибудь расскажу тебе. – Инжения, взяв на виолончели какой-то сложный аккорд, жантильно дергает струну. – Например, расскажу, что в газете Лихо обвиняют еще в расправе над кошками-собачками. Разве не забавно? Когда начал с человека, уже не перейдешь на животных – там ведь психики и на упыренка не наскоблить. Всё равно что сменить виолончель на губную гармошку.

Лирик только отрицательно качает капюшоном.

– Не хочу огорчать господ, но мы не владеем сведениями, которые бы вам пригодились. – Перуун делает вид, что сосредоточенно рассматривает ногти на руке. – Разговор не…

– Ее разорвали в клочья, пса крев, – перебиваю я, не желая растягивать болтовню. – Кто-то действовал наверняка. И это точно не человек, силенки не те. Кто сможет спрыгнуть с крыши киновии и не расшибиться в котлету?

– Одержимость тоже исключена, – дополняет Зеэв.

– Мне не нравится, к чему вы клоните, – щурит бесцветные глаза упырь.

Каган дает мне знак умерить пыл.

– Цеховому братству необходимо знать, – медленно продолжает он, – нет ли тайных лазов из Красного квартала. Или участков неисправной изгороди…

– Эта беседа начинает мне надоедать. – Перуун с болезненным видом потирает висок. – Такие вопросы…

Каган тоже хмурит брови, но отступать не собирается.

– Есть ли другие упыри за пределами квартала?

– Ты перегибаешь…

– Беглецы? Ренегаты? Сколько их?

– Довольно! – Перуун поднимается на ноги, натянутый, как струна виолончели. Зал наполняется ропотом упырей, почуявших, видимо, боевой настрой вожака. – Это уже вопиющая наглость. Глёдхенстаг заходит слишком далеко, выдвигая такие обвинения мне и моей семье.

– Прийти к тебе было моей инициативой, – объясняет Зеэв. – Глёдхенстаг только дал добро.

– Ах так! – Перуун театрально всплескивает руками. – Тогда я вообще не обязан выслушивать ваши пустые домыслы. Это оскорбительно. Сто восемь лет назад, когда ваших человеческих душонок еще и в планах не было, я дал клятву Первому собранию Глёдхенстага. Я своим ремеслом и родом поклялся, что буду выполнять условия договора. Что не причиню вреда горожанам. Что буду содействовать городу. Что моя семья обречена покрываться здесь пылью, в конце концов! – Лицо его меняется и походит на животный оскал. – И разве я давал хоть один шанс в себе усомниться?

– Мы не хотим тебя обидеть, Перуун. Нам просто нужна информация.