Читаем Начерно онлайн бесплатно
Если бы ты знала, милая девушка, сколько мне пришлось выслушать, пока твои юбки подметали кладовую… У-у-у, только спроси Строжку о прошлом, и коса твоя поседеет досрочно, а пальчики алкоголически задрожат.
– Вы, если вымокли, – запыхавшись, продолжает камеристка, – оставьте верхние платья в прихожей. Я развешу хорошенько, не опасайтесь: просохнут еще раньше, чем работу кончите.
Строжка послушно закидывает габардиновый плащ на вешалку и расправляет складки; под ним на полу становится мокро. Я пропускаю слова камеристки мимо ушей и только расстегиваю куртку. Та довольно урчит и называет меня «настоящим дружищем». Не бросил ее одну, молодчина. Бруг – настоящий друг!
Дед, заправляя белую сорочку в коротковатые штаны, щедро обшитые карманами, критически меня осматривает. Это дается ему с трудом, с таким-то расфокусом.
– Ты бы, кхем, расчехлился, как я, – морщится Строжка половиной лица. – А то ж у тебя и так наружность бандитская: волос черен, борода как смоль. А тут еще и куртка эта… Разбойник, а не цеховик.
«Чего сказал?! – надсадно верещит куртка. – Это стиль, это имидж! Изнанка черной души Бруга!»
– Какой цех, такая и наружность, – едко замечаю я. – Зачем давать людям ложное представление?
Камеристка тут как тут, с глазами цвета гешира с молоком, слегка красноватыми от недосыпа. Невинный румянец щек, аккуратный клинышек носа – всё это симпатично, но мало кого красит серая косынка с лоскутком паутины, случайно подцепленным где-то впотьмах. Еще менее красят мозолистые ладони, воспаленные от мыла и порошка. Девчушка пытается их прятать, сжимать в кулаках на запыленном фартуке, но иногда забывает. Кажется, таких девиц и пишут на полотнах престарелые рисовальщики, с эдакими еще одухотворенными подписями внизу: «Дама в платке», «Портрет служанки» или вовсе как-нибудь загадочно, иногда инициалами.
Увлекался б я высокохудожественной мазней, так бы и назвал: «Камеристка госпожи Миртски, несчастна, служит жлобу за гроши».
– Извините, пожалуйста, что спрашиваю, – камеристка осторожна, как молодой заяц. Не удивлюсь, если хобби господина Миртски – перегибать палку с дисциплиной, – а вы из какого цеха будете? В нашем квартале Белое братство вроде порядком заведует, но вы на них не очень…
Девушка останавливается на полуслове, боясь ляпнуть лишнее.
– Не очень «что»? – хмыкаю. – Не очень похожи? Оно и неудивительно, крошка, ведь Белое братство – сплошь сборище расистов и фанатиков. А мы нет, мы цех порядочный и веротерпимый, прямо-таки образцовый! Правда же, старик?
Щеки камеристки покрывает румянец. Строжка же ежится и втягивает седую голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от того, что я наговорил.
– Мой братец… Мой брат по цеху имел в виду, дочка, – он судорожно ощупывает пуговицы на сорочке, – что у мастера Белого братства… Ну, у мастера, то бишь у господаря Кибельпотта, семейные неурядицы, – бегло косится в мою сторону, – и оттого их цех нынче занят.
– О-о-очень занят! – поддакиваю я. – Расизмом.
– И вот, значит, дело к нам перенаправили. А мы-то сами из цеха Хрема, в пригороде трудимся. Маленький такой цех, небольшой. Да ты про нас и не слышала небось…
– Не слышала, – коротко отвечает камеристка, нахмурившись. – А господин Хрем тоже бог? Как Двуединый или Упавший?
– Ага, типа того, – я демонстративно зеваю, – такой же молчаливый разгильдяй, только непопулярный и без храмов.
Строжка, вздрогнув, непримиримо шикает на меня:
– Коли боги не отвечают тебе, Бруг, дык в том вина тебя одного.
– Просто Бруг? – посмеиваюсь. – А чего вдруг не братец Бруг?
Старик промакивает рукавом перекошенный рот. Верно, пытается стереть с губ мое нечестивое имя.
– Оттого что ты богохульник, каких поискать.
Повисает неловкая пауза. Строжка молчит от обиды, а я – потому что не ожидал от него такого религиозного рвения. Цех цехом, но зачем так обзываться?
Замечаю, как камеристка нетерпеливо топчется на месте. Я собираюсь задать ей напрашивающийся вопрос, но меня опережает старик:
– Что, лупит тебя господарь-то?
Раз даже он заметил, то…
– Нет, что вы! – Лицо камеристки наливается пунцовым и тут же зеленеет, выдавая ее с потрохами. – Просто огорчится очень, что я вас задерживаю. Извините… Пойдемте скорее, пожалуйста!
Особняк изнутри – мрачный лабиринт коридоров и проходных комнат. Зайдешь в одну комнатку, с камином и напольными часами под самый потолок, а в ней уже двери в другую, очень похожую по планировке, но с бархатной тахтой и журнальным столиком. Света мало или нет вовсе: окна плотно занавешены, а лампы горят в каждой второй или третьей зале – время позднее, и хозяин уже готов отойти ко сну.
Вверх по бесконечной лестнице, где скрипит каждая ступенька, – и мы на втором этаже. Элишка – представилась камеристка как бы невзначай – ведет нас по причесанным коврам, ловко маневрируя меж аршинными вазонами и миниатюрными тумбами. В руке она сжимает масел-фонарь, но мы со стариком то и дело давим друг другу ноги… Я даже чуть не порвал штанину о чучело безымянного карликового козла. А в длинной анфиладе[8] так вообще ощутил чье-то давящее присутствие.
