Читаем Начерно онлайн бесплатно
– А парням хорошо было?! – Пиявка-губа Мякиша приподнимается, обнажая неровные зубы. – Когда ты их на куски рвал?! У Яйца жена осталась, дочка малая, а Шпала вообще из сиротского…
– Мне плевать, – обрываю я Мякиша и поднимаю с пола маслобой. – Как там твой Шпала говорил? «Съел пирожок – плати должок», кажется?
– Погодь, евонн… Бруг, годи! – Мякиш выставляет вперед руки, когда я делаю шаг к нему. – Хошь, я те заплачу? Много грошей! Я не лявра какая, слово держу!
– Заплатишь… И как же, дружище?
– Наши братки, ну, калековцы-то… – Мякиш сбивается, говорит рвано, и глазки его бегают туда-сюда, по моему лицу, через маслобой и к окованным башмакам, будто пытаются предугадать, ждать ли нового удара. – Они… Мы то бишь… На старом масел-депо засели… Под снос оно, рядком с «Усами бедного Генриха». Мне там за евонный спор мошну торчат. Ты скажи, что от меня, а пацаны-то забашляют.
– Договорились, – неожиданно улыбаюсь я по-таборянски зловеще, взвалив маслобой на плечо.
– Фух, лявра. – Мякиш обмякает, по лбу его стекает крупная капля пота. – Аж камень с души, евонный ты… Простили друг дружку, и ладно…
– И не говори! – Я захожусь смехом, Мякиш тоже смеется, но по-другому, нервически.
Я запоминаю его лицо, блестящее от испарины, опухшее, с губами-пиявками и красными глазами. И аккуратно, почти любовно укладываю в свой чуланчик памяти.
Чтобы потом со всей дури приложиться по этому лицу стальным цилиндром маслобоя. Мякиш не успевает и вскрикнуть, только обмякает на разбитом полу, а я продолжаю бить. Бить и попадать, ломать и вдалбливать. Наношу удары по голове один за другим, с оттяжкой, на выдохе. В стороны летят щепки и брызги, пыль мешается с красным. Цилиндр сначала глухо чеканит о кости черепа. Потом начинает чавкать. И в конце уже сам маслобой трещит, сминаясь в кривой окровавленный кусок металлолома.
Когда я заканчиваю, голова Мякиша ровным слоем распределена по комнате. Только тогда, отбросив маслобой, вытираю руку о куртку, но та оказывается не чище. Впрочем, куртке не обидно. Напротив, она довольно урчит, пока под башмаками собирается теплая лужа крови, неторопливо наполняя выщербины в паркете.
Какая ирония: назвался Мякишем – мякишем и стал.
– Да, – тяжело дыша, говорю я, – теперь Бруг простил тебя.
Вдруг за спиной распахивается дверь.
– Что за… – доносится голос Лиха. – Курва, что ты наделал!
Я пожимаю плечами. У меня этот натюрморт вызывает приятное чувство насыщения.
– Не удержался. – Я оборачиваю к Лиху забрызганное алым лицо.
– Ой, да плевать уже! – Парень просачивается в комнату и, выглянув в коридор, запирает за собой дверь. Мы с Мякишем снова оказываемся в полумраке, но с чудесными гранатовыми росчерками. – Пока ты шумел здесь, кто-то стал шуметь
– Там – это где? – Я непринужденно закуриваю папиросу с розовым фильтром, ляпая ее пальцами.
– Внизу, дядя!
– Констебли?
– Не знаю, – суетливо поясняет Лих, закусив губу. – Вряд ли! Как их шагоход жужжит, я за версту слышу, а там… тихо, только Ма что-то лепечет без умолку.
– Лепечет, ну и что с того? – Я выдыхаю облачко дыма, чтобы оно стало персиково-сизым в свете лампы.
– А с тобой она когда лепетать стала, а, дядя? – Лих тычет меня пальцем в грудь, но тут же морщится и брезгливо вытирает о прожженную штору. – Думаешь, она под всех так стелется?
– Ты к чему клонишь? – поднимаю бровь.
– Калековцы, черт тебя дери!
– А я-то думал, вечер не может быть еще веселее…
– Да пошел ты, дядя, – шипит Лих, – хватит с меня твоего веселья. Уходим!
– Так доставай ключ, – подбавив в воздухе дымки, соглашаюсь я.
– Ты самоубийца, чтоб той же дверью выходить? – фыркает Лих и, взобравшись на тумбочку, распахивает ставни. В комнату врывается влажный ночной ветер Прибехровья, пробирающий до костей, и кроваво-персиковые шторы вновь развеваются снаружи победными стягами.
– А ты заставляешь меня вспомнить молодость, дружище! – ухмыляюсь я.
И, затянувшись папиросой напоследок, юркаю в окно.
Через подоконник, по крыше первого этажа, вниз по обломанной яблоне – и шмыг в запущенный палисадник со спиленными лавками. Здесь пахнет мокрой землей и прелыми листьями, но главное – витает сладкий аромат мести.
Лих хочет уйти сразу, свернуть в проулок и прямиком к масел-вышке, чтобы успеть на последний вагончик масел-троса. Но нет, слишком рано уходить.
– Тебе что, совсем не интересно? – шепчу я, затянув его за угол соседнего дома, заколоченного наглухо по дверям и окнам. – Просто свалишь, так и не узнав, кто заявился по наши души?
– Я, конечно, люблю дуэли, – зудит Лих, вяло вырывая из моей хватки конец винного плаща, – но сейчас горячий суп и кружка браги кажутся намного интереснее. Отпусти уже, курва!
– Отпущу, если заткнешь варежку. – Хлопаю парня по спине, оставляя на плаще грязный отпечаток. – Подожди немного, и, клянусь курткой, Бруг сам покормит тебя с ложечки, когда вернемся.
– Ой, да иди ты, дядя, – вздыхает Лих. – Почему у меня такое ощущение, что ты мной помыкаешь?
– Наверное, потому что Бруг похож на образцового батю, – прыскаю в бороду. – Или на лучшего в мире старшего брата.
