Читаем Начерно онлайн бесплатно
Передо мной та самая бабка с Крайнего. Та, которая выглядит слишком изможденной, чтобы продолжать дышать. Ее голова, как и раньше, навсегда склонилась набок, скошенная какой-то старческой болезнью, но на сей раз на живых мощах ее тела нет лохмотьев. Вместо тряпок и бинтов она надела стертые деревянные башмаки, дырявые колготки и простенькое, всё в заплатах, серое платье. А на том месте, где когда-то под платьем была грудь, посверкивает серебряный кулончик: уродливый волк, схвативший челюстями не то мухомор, не то поганку. Не иначе как повелитель распада и обновления Шфельгин собственной персоной.
– А пошто бы и нет? – лукаво хихикает бабка, хвастаясь сохранившимися зубами, похожими на искривленные пни. – Коли леперов кличут, они всегда приходют. Пущай бы и на фештиваль… Авось кому бабушка Шпеневьега еще подсобит, с недугом каким посоветничает?
– Шпене-что? – переспрашиваю я, пока мозг отчаянно силится перевести ее слова со старухино-сумасшедшего на человеческий.
– Ой, милок, ужель глух стал? Шпеневьега! – натужно скрипит она сухой ивой, сложив вязание на коленях. – Но ты зови баб Шпеней. А ты Брух, слыхала-слыхала. Разве крикуна Биллема можно не услыхать?
– Ну, допустим, с тобой болтать занятнее, чем с ним, – тихо усмехаюсь я. – Как оно в Крайнем?
– Да помаленьку, – бойко отвечает она, облизнув зубы-пеньки. – Одни умирают, другие начинают умирать… Ты-то свои дела сладил, милок?
– Сладил, старая. И на болота я больше ни ногой, можешь радоваться.
– Тьфу ты, – ворчит Шпеневьега от моей несообразительности. – Не про топи я. Чует бабушка сумятицу в тебе, и не вздумай отнекиваться. – Она грозит мне крючковатым пальцем. – Токмо нашел ли ты шредство, как сумятицу энту побороть, а?
– Как тебе сказать… – морщусь я.
Мне становится немного не по себе оттого, что Шпеня может о чем-то догадываться. Впрочем, чувствует она что-то на самом деле или выдумывает по-стариковски – не всё ли равно? Ничего страшного не может произойти, когда твой собеседник – немощная старуха. Главное, чтоб не одержимая.
– Чай, боисся меня? – щурится Шпеневьега. – Лишнее энто. Скольких пред смертью слухала, а ничьей тайны не выдала.
– Твоя взяла, пса крев, – сдаюсь я. – Сумятица эта твоя – подлая сволочь. Всякий раз, стоит мне подумать, что близок к концу своей охо… своих поисков, жизнь щелкает меня по носу. – Я прислоняюсь к стене возле бабкиного кресла; в ноздри ударяет ядреная смесь запахов непросохшего белья, торфа и, кажется, ладана. – Вся ваша Бехровия, весь этот чертов город будто специально вставляют мне палки в колеса. Все подряд напрашиваются в знакомцы, путают мысли и мажут воспоминания. Оказии, одна дерьмовее другой, сваливаются на голову так часто, будто только меня и ждали… А пока я обмазываюсь контрактами, которые мне пихает гребаный Глёдхенстаг и старина Билли, – вдруг бац! – следы стерты, ниточки оборваны. Я в тупике. И всё, что у меня есть, – лишь моя ненависть и смятая бумажка в кармане… И даже они с каждым днем стираются всё сильнее.
«Но только не твой верный братуха! – подхватывает куртка. – Да, мужик! Я тебя не брошу! Оставим эту бабуську догнивать, а сами…»
– Хошь совет? – внезапно кряхтит Шпеневьега, не обращая внимания на предложение куртки. Та взвизгивает от возмущения.
– Не знаю, старая, – честно отвечаю я. – Жизнь научила Бруга, что чужие советы чаще вредят, чем помогают.
– Польза совета зиждется на том, как ты им распорядишься, милок, – тускло улыбается старуха, теребя оскаленный кулончик. – Коль все силы отдавать тому, шоб токмо плыть против течения, так и забыть можно, зачем плывешь. Шфельгин говорит, што судьба кажного из людей и есть энто течение. Неправильно отказаться от борьбы вовсе… Но коль мочи нет, отдайся течению ненадолго – и погляди, куда оно вынесет.
– А если вынесет не туда?
– Передохни, – Шпеневьега крючковатыми пальцами ощупывает шею там, где кожа натянулась и угрожает вот-вот надорваться, – а после плыви опять.
Чего-то подобного я и ожидал. Очередное бесполезное нравоучение. Бороться с течением, чтобы оно приволокло в самое начало пути? Что за бред…
Я уже хочу поблагодарить старуху и поскорее распрощаться, как Фест-Арену сотрясает оглушительный колокольный звон. Я оглядываюсь на сцену, но ощущаю вдруг что-то липкое и цепкое на своем запястье. Пальцы Шпеневьеги, кривые, что сучки на древнем дереве, сжимают мою руку.
– Но не смей, не смей, слышишь, выпускать наружу зло, што сидит внутри тебя. – Леперка немигающим, мертвым взором заглядывает мне прямо в глаза. Ее сухие губы трясутся, как от лихорадки, а слова хлещут сквозь них слитным, неразрывным заклятием, словно лопнула на старухиных устах невидимая печать. – Другом оборачивается, а всё одно зло: чем больше даешь, тем больше требует, жадное, ненасытное, пускает корни, вьется в печенках, а вылезти не способно. Всё у тебя заберет, коль не сдюжишь, психику проглотит. Стучаться будет, да ты не открывай, не открывай, не открывай…
