Читаем Начерно онлайн бесплатно
Виолончель не ноет истерично, как жалкая скрипочка. Она нагнетает, и притом убедительно. Сумрачный трепет – вот что дарит мне виолончель. Случайные попутчики с масляными взглядами, ложные друзья-прохиндеи, женщины, игравшие с твоими дурацкими чувствами, – всё это старые мо́роки, и они тают в вязком течении нот. Штрихи смычка учащаются, рождая ноты двойные. Мелодия больше не тянет – берет резче и настойчивее, хватая за загривок. Музыка держит тебя над самой пустотой. А мо́роки тонут, беззвучно захлебываясь, пока ты бредешь на траурное индиговое свечение. Траурное, но лишенное сожалений.
Ведь это траур по прошлому.
Звуки бьются на четыре ноты. Инструмент кружит тебя бойкой игрой. В груди расцветает щемящее чувство надежды, но безысходность еще здесь, витает в воздухе скорбным напоминанием. Виолончель разочарована твоими ошибками. Ты всех разочаровываешь, дружище! Но исправиться никогда не поздно. Так говорит виолончель, а уж она-то – она, родимая, – достойна доверия.
Крещендо отдается в подкорке упырями, бьющимися в агонии. Уродом с клацающей клешней. Той тварью, выщелкивавшей «склёк-склэк-скла».
Выход прост, пустая оболочка Бруга! Стоит только сделать последний шаг навстречу – и ты наконец растворишься, пропадешь в очистительном зове инструмента. Только он понимает тебя. Только он – и тот, кто касается смычком этих лечащих струн.
Ну же, полый кокон Бруга! Шагни в этот заключительный аккорд! Аккорд навзрыд! Ты заслужил понимание, как никто другой!
– Бруг!
Театр расколот надвое финальным аккордом. И ничего.
Когда фортиссимо рубит с плеча, меня возвращает в реальность мощным толчком назад. Тело мое холодеет. Я вдруг понимаю, что нога моя занесена над оркестровой ямой. А внизу – настоящий сад из колотой арматуры и человеческих останков, вылизанных до блеска.
Пса крев. Я уже перенес вес на выставленную ногу, и только железная рука Зеэва еще удерживает в живых опрометчивую оболочку Бруга.
– Больше так не убегай. – Подбородок кагана взмок под густыми бакенбардами.
По залу проходит возмущенный ропот. Кто-то очень недоволен, что мои кишки еще не завели дружбу с ржавыми прутьями внизу.
– Браво! Браво! – Со сцены доносятся вялые аплодисменты. – Каков дебют, монсир! Давненько у нас не было бенефисов, а чтобы такого драматичного… М-м-м, похвально.
Всплеснув руками и закачавшись, я возвращаю телу равновесие.
– И тебе привет, – сухо отвечает Зеэв индиговой сцене.
Темная фигура в ореоле индиго гулко хлопает дважды, и потусторонний свет сменяется обычным, почти что дневным, но с тем же фиолетовым отливом. Оказывается, так светится рампа. Вернее, ряд прозрачных бутылей с живыми огоньками внутри.
– Приручил огнефей, – констатирует Зеэв. – А говорят, они не поддаются дрессировке.
На подмостках трое. Тот, что ближе всех, – стройный мужчина, одетый в старомодный карминовый сюртук с увядшей розой на лацкане. Он фривольно, положив ногу на ногу, восседает на троне с фальшивой позолотой. Чудны́е лимонные брюки натянулись на его коленях, и мой взгляд то и дело цепляется за вырвиглазные чулки цвета фуксии, внезапно заявившие о себе.
– Кто так говорит, тот плохо пытался. – Мужчина улыбается идеальными фарфоровыми зубами. – Настоящее искусство найдет подход даже к тем созданиям, что не владеют речью.
Экстравагантный незнакомец имеет возраст… неопределенный. Его коротко остриженные волосы, как и усы, подковой спускающиеся к подбородку, отливают чистым серебром, а на лице ни морщинки. Даже когда он слепит улыбкой или изгибает тонкую бровь, кожа остается ровной, точно и не двигалась. Какой-то выборочный паралич, что ли.
– Но что это мы всё о моих заслугах. – Он неискренне смеется, повернув голову в сторону кулис. Я обращаю внимание на его уши, широкие и заостренные, как у степной рыси. – Манеры, мои манеры, где же они? Позвольте-ка одну минуту, монсиры.
Он размыкает губы, но вместо соловьиного голоса наружу вылезают слова, чуждые человеческому слуху. Шипяще-каркающие, они похожи на плод союза змеи и вороны, притом когда-то зачумленных и подхвативших всякие уродства.
Повинуясь зову, из закулисья на полусогнутых выскакивает пара упырей, одинаковых, как близнецы. Ряженные в пестрые костюмы скоморохов, они вызывают двойственные чувства – смесь тревоги с отвращением. Особенно напрягают колпаки с бубенцами: вырожденным рыбоглазым мордам не идет потешность.
Цепь предупредительно сползает в сжатую ладонь, но на плечо мне ложится рука Зеэва, мол, всё в порядке.
И правда, упыри перекидывают через оркестровую яму доску наподобие моста. Она длиннющая, в три моих роста, но богомерзкие твари управляются с ней на зависть ловко.
Каган перебирается через яму твердой походкой, словно низ усажен не железными кольями, а милыми щеночками. Я – сразу за ним. Только сперва пинаю доску разок, так, для проверки.
Скоморохи выкатывают на сцену две бутафорские бочки. Один из них, особенно услужливый, харкает на деревянное донце и растирает колпаком, оголив странно-бугристый затылок.
– Мясу чисто сидеть будет, – лает он, не сводя глаз с моей ободранной руки.
– Чего сказал, собака? – рыкаю я.
