Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Бруг, говоришь? – Он оборачивает ко мне серое небритое лицо. Впавшие глаза смотрят безучастно и слишком трезво для того, кто так налегает на огненную воду. – Знакомы будем: меня Невкусным зовут, а это парни – Радим и Габа.
Те кивают одновременно, и я не могу понять, кто есть кто.
– Невкусный? – переспрашиваю я. – А у тебя много общего с тем пивом, что я заказал.
– Ссанина та еще, – понимающе кивает он, – потому мы больше по спирту. Водка – она и на болоте водка.
– А отчего Невкусный? – скрещиваю руки на груди. – Девке какой-то не понравился?
Габа и Радим перестают играть и косятся теперь в мою сторону. Кости так и замерли в кулаке одного из них.
– Водилась у меня девка, и всё ей было по вкусу – жена называется. Умерла, правда. – Невкусный даже бровью не ведет. – С кличкой всё проще… Нехай Габа расскажет.
– Я-то? – кашляет Габа. Тот, что с ослиными зубами и большой родинкой под носом. – Это чичас барин наш Невкусный, а тадыть егерем был…
– Егермастером, – ворчит Радим, чей лоб испещрен оспинами, а щеки заросли бакенбардами. – Всё ты путаешь, дура.
– Гузну слова не давали, – обижается Габа. – Ну да, егермейстером был, а то. Дело тадыть за горами было, когда еще в княжествах револьнюции не случилось. Мы барину служили: я шкуродером, стал быть, а Радим того… собачником.
– Собачник – твой батя, – Радим оскорбленно харкает на пол, – а я псарь, шельма.
– Как хезало ни назови, всё одно будет, – философски парирует Габа. – Дык вот! Дело было после охоты. Надыть нам с Радимом как-то было вернуться в сторожку, чтоб собак и тушки уволочь… А барин остался в лагере куковать – силки расставить, кажись. Возвращаемся, а его нету! Только кровавая дорожка куда-то в кусты, а оттудова – к старой штольне.
– И что, умер-то барин? – усмехаюсь я.
– Чи шо? – крутит у виска Габа. – В штольне и лежал! Вышло-то как: на барина упырь сиганул. Подрал его, гнида, изрядно – без слез не глянути. Уволок уж к себе на рудник, в гнезде уложил… А жрать не стал!
– Оттого и Невкусный, – вставляет свой грош Радим.
– Всё так, – подтверждает серое лицо. – Сказку послушал, теперь сам давай.
– Сапожки твои привлекли, дружище, – начинаю я издалека, – не промокают?
– Не жалуюсь, – отрешенно отвечает пока-не-проводник. – Для этой смежди в самый раз. А ты-то, дивлюсь, не туда собирался. Вон, на самоходке приехал, курточку легкую надел…
– А кожа-то годно сдублена, поди бычья. Почем куртец отдашь? – щурится Габа, что с копьем у плеча. – Айда за полкроны?
– Ишь загнул! За половину! – снова харкнул Радим, поправив самострел. – Возьму за целую крону и стопку горилки.
– Не продаю, – обрубаю я. «Разве за пачку цвейтопама», – предательски свербит в мозгу. – Я здесь по конкретному делу, вообще-то. И куртка мне для него нужна.
Габа с досадой бросает кости, Радим пыхтит в бакенбарды что-то неразборчивое.
– Так и иди по своим делам, – вздыхает Невкусный, – и у нас есть дело.
– Мне нужен кто-то, кто отведет на болота.
– Ты уже на болотах. – Невкусный смеривает меня немигающим взглядом.
– Мне, дружище, надо дальше, – улыбаюсь безрадостно. – А у тебя, гляжу, обувь подходящая. Тропы знаешь?
– Может, и знаю, – уклончиво отвечает он. – Но на болота не поведу.
– Плачу серебром. Много.
– Ты, наверное, не понял. – Невкусный наливает себе водки. – Мне в той штольне упырь оба соска отгрыз. Наживую грыз, скотина, чтобы болью моей напитаться. А я потом его выследил, лапы переломал и все зубы щипцами повыдергивал.
Невкусный опрокидывает рюмку, притопнув по доскам. Где-то под полом шуршат потревоженные шрюпы.
– Я к тому, что я не трус, Бруг. Знаешь, как вопит упырь, когда ему угли в живот зашиты? А я знаю. Но подыхать в трясине мне нельзя, дело еще не доделал. Мы тут человека ищем.
– Ого, да вы прямо с ног сбились! – Я теряю терпение. – Давай-давай, пей. Может, хоть дно бутылки найдешь!
В уголках глаз начинает мутиться – чувство, знакомое до одури. Скоро затошнит, зачешется во лбу, а в голову полезет всякое. Но помогает желтая шайбочка цвейтопама – лучшее спасение от негодования и дурных мыслей. А главное, от приставучих бесов.
– Не тебе меня осуждать, – отводит глаза Невкусный. – Я хоть таблетки не глотаю, как некоторые.
Я фыркаю и ухожу.
Бесполезные обмоченные тюфяки. Приросли уже к стульям задницами, как грибы какие-то. Да пусть хоть стухнут здесь, мне-то что? Три куска старого перепревшего…
– Эй, – окликает меня Невкусный, – ты поспрашивай леперов.
– Сам знаю, – не оборачиваясь, буркаю я. Я, который о леперах и не думал.
Оказалось, леперы сгрудились в конце хибары, их не меньше двадцати. Перемотанные бинтами с ног до головы, они кипятят и сушат протертые повязки в котлах, и этот круг непрерывен.
У одних леперов гноятся культи, у других – лица под холщовыми мешками с прорезями для глаз. Есть еще несколько третьих – неподвижные живые язвы, чьи бинты не успевают просохнуть. У леперов не различить мужчин и женщин, подростков и стариков. Все они – какая-то однообразная буровато-серая масса крови, обрубков и грязной марли.
