Читаем Начерно онлайн бесплатно
Перуун молчит, не размыкая век. Грудь под бордовым фраком не движется, ноги в пурпурных брюках, отглаженных до стрелок, будто вросли в доски сцены. Только правая рука упыря, бледная и аккуратная, что у куклы, сохраняет подобие жизни. Она поглаживает что-то крупное, примостившееся у него на коленях. Мясистое, складчатое, это что-то чуть шевелится, когда пальцы Перууна касаются его кожи.
– Именем цехового братства, холера тебя разбери! – не сдается каган, сжав кулачищи. – Прекрати этот цирк!
Рука Перууна внезапно замирает. Отвратительное создание на его коленях, как бы требуя, чтобы ласки не прекращались, избалованно изгибает спину, потом приподнимает передний конец… и сквозь тонкую, почти прозрачную кожицу проступают очертания детского личика. С шарами невидящих глаз, временно покрытых оболочкой. И ртом, еще беззубым, но уже просительно раззявленным.
Это кокон. Нет, скорее личинка. А внутри – безобразное упыриное потомство.
Пока оно беспомощно, но вскоре после вылупления научится истязать чужую плоть. Даже сейчас мне мерещится, что личинка пробует ухватить деснами собственную кожицу, а рот ее вопит беззвучное «
«Какая жирная гусеница, – гаденько хихикает куртка. – Интересно, как она будет пищать, если ее раздавить… Ну же! Давай попробуем!»
Перуун с театральным изяществом поднимает руку над собой и тоже, повторяя за каганом, сжимает ее в кулак. В ту же секунду упыриная музыка смолкает, а в зале становится непривычно тихо. Старший упырь вдруг резко открывает глаза, бесцветные и не сулящие ничего хорошего.
– Мне думалось, в прошлое наше рандеву я выразился достаточно ясно, старый друг, – вначале голос его звучит лениво, но в конце уже почти рокочет, эхом отражаясь от стен, – что не желаю больше лицезреть монсиров в своем доме.
Упыриный рой несогласно ропщет. Они-то уж точно были бы рады отведать моей боли.
Пышные ресницы Инжении чуть подрагивают. Я нутром чую, что смотрит она именно на меня. При других обстоятельствах я бы уже поплыл от тонких изгибов ее тела. От фаянсовой кожи, кажущейся светлее, чем белый атлас ее тугого, но скромного платья. От лакричных кудрей, ниспадающих на узкие плечи.
«А вот я рада тебя видеть», – как бы трепещут ресницы. Виолончели поблизости не видно, но опасность растворена в воздухе, словно даже острые скулы упырицы способны вскрывать вены.
– Всё изменилось, Перуун, – гудит Зеэв. – И твое положение тоже.
Седовласый упырь выпрямляется на троне, впившись ногтями в подлокотники. Отвратная личинка вздрагивает от испуга.
– И каково же теперь мое положение, позвольте узнать? – Его губы искривлены в подкове серебряных усов. – Если зрение меня не подводит, я неизменно сижу на своем законном месте, в окружении своего рода. А вы, монсиры, всё такие же непрошеные гости. С одним лишь огорчительным – для вас – нюансом…
Согнувшись в коленях, он вмиг поднимается на ноги. Личинка шмякается о сцену, скатившись по штанине его брюк, и недовольно скрипит. А затем с удивительной прытью забивается в тень трона.
– Мое гостеприимство исчерпано, Зеэв.
Сзади доносятся звуки тяжелых ударов. Обернувшись, я замечаю, как упыри один за другим спрыгивают в партер.
– Дружище, по-моему, нам пора, – шепотом окликаю кагана.
Но ему всё равно. Ни единым мускулом не дрогнул.
– Твое гостеприимство – не единственный закон Бехровии. Тебе ли этого не знать. – Зеэв опускает голову. Еще чуть-чуть, и его бакенбарды вспорют шубу на груди. – Есть и другие законы, которые твое семейство нарушило. Вы расскажете всё, что вам известно. Либо мне, либо в казематах Глёдхенстага.
Перуун весь каменеет, не то от шока, не то от мастерски сдерживаемой ярости.
– Ты блефуешь. – Его глаза сужаются в щелочки, а потом он внезапно заходится в приступе горячечного смеха. – Ну конечно! Какова игра! – Он одаривает нас вялыми хлопками аплодисментов. – Браво, монсир каган! Право, на жалкую толику времени ты даже сумел выбить меня из колеи!
– Я никогда не обманывал тебя, – вздыхает Зеэв. – И сейчас не стану. Я лишь даю тебе и твоему семейству возможность признаться. И уладить дело малой кровью.
– Как великодушно. – Перуун обнажает белоснежные зубы в гримасе раздражения. – Вот только боюсь, как бы тебе и твоему спутнику не пришлось платить кровью за ложные обвинения…
Инжения напрягается всем телом, я же смеряю взглядом Лирика. Уж кому-кому, а ему бы следовало волноваться. И он, будто прочитав мои мысли, подается вбок. С шелестом балахона по доскам шагает к Перууну и, коснувшись капюшоном самого его упыриного уха, шепчет что-то неслышное.
– Верно, – так же тихо соглашается с ним Перуун. А после, обворожительно улыбнувшись, подходит к самому краю сцены. Туда, где начинается зубастая пропасть оркестровой ямы. – Я тут подумал, монсиры, и рассудил, что, раз вы посмели вытереть ноги о мою честь, то живыми отсюда не уйдете.
Мое сердце с гулким уханьем проваливается в низ живота. Зеэв медленно тянет руку к топору, спрятанному под шубой. Я тоже сую пятерню под куртку.
