Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Влагалище. Грязь. Гнида, – хрипло проговаривает он онемевшей челюстью. Под тонкой, почти прозрачной кожей на груди ходят ребра, неоднократно сломанные и сросшиеся неправильно. – Хрен твой. Постругаю на ломтики.
Его клешня делает «клац-клац» и медленно тянется к моей промежности.
– Выть будешь. – Он щерит кривые зубы, сглатывая. – Выть и ссаться. Гнида.
– Выкуси, – хочу прокричать, но горло жалобно сипит.
Я вскидываю руку, и Цепь делает резкий выпад. Упырь напротив ширит рыбьи глаза, когда ему на шею наматываются крупные звенья. Он тянет Цепь здоровой рукой, а клешней норовит ее перекусить, но кость только крошится о колдовской металл. Под Цепью уже пенится упыриная кровь, густая, что тот самый стаут, чтобы тут же мелкой крошкой осыпаться вниз.
Другие упыри начинают дергано отряхиваться ото сна. За стенами нарастает шум.
Я с размаха бью затылком назад. Череп ломит, но упыриная морда хрустит перебитыми хрящами…
– Малышок заводит меня, склик-скла. – Вопреки моим ожиданиям, хватка становится только туже. В глазах начинает темнеть. – Задолблю, засношаю. Опущу в мясорубку сладкой боли…
Вдруг упырь клекочет снова, уже сдавленно. Он отдергивает руку, и я с кашлем падаю на колени. Передо мной корчится уродец с клешней, стуча костяным обрубком по полу. Другие куклы попрятались за хламом и теперь озлобленно завывают в темноте.
Я оборачиваюсь к Зеэву, чтобы увидеть, как он заводит мерно поскуливающую шарманку.
Каган рывком поднимает меня на ноги и волочит за собой. В последний момент Цепь бросает свою добычу, харкающую кровавой пылью, и устраивается на прежнем месте. Как же приятно она холодит поцарапанную руку…
Дверь под табличкой пронзительно визжит и захлопывается за нами. Подперев двери спинами, мы с Зеэвом облегченно выдыхаем в кромешную темноту. По ту сторону никто не колотит, только шипят. Раздосадованно так, с нажимом.
– Карманы глубокие, – сопит великан, как бы извиняясь за свою медлительность. – Пока нашел шарманку…
– Да черт с ней. – Я растираю ноющую шею. – Успели же.
В темноте не разобрать, куда мы попали, но точно не на «большую сцену». Очередная душная комнатушка этого проклятого театрального лабиринта.
– Это что… – Я напрягаю слух. – Музыка?
«Пс-с-с, – зовет куртка заговорщически, – и у тебя крыша едет, братуха».
Вдруг темнота рассеивается, и по зрению бьет проблеск света. То, что казалось мне непроницаемой стеной, на самом деле плотная портьера, и теперь она, словно повинуясь завораживающе низкому пению струн, тягуче расползается в стороны.
– Мать моя упыриха… – присвистываю я. – А вот это точно плохо.
Открывшийся зал необъятен. Когда-то он гордо именовался партером, с рядами велюровых кресел и ковровыми дорожками, спускающимися прямо к сцене. В лучшие его годы здесь бы поместилась, бьюсь об заклад, пара тысяч человек, а то и больше.
Ныне партер – какая-то унылая фантасмагория. Ковры, стертые до жесткого ворса, свились в беспорядочный змеиный клубок. Кресла вскрыты до плюшевого мяса и свалены самым безобразным образом. Они слагают целые горы с облезшим велюром на деревянных костях. Горы эти достают аж до балконных лож, а кое-где вовсе завалились, немощно опершись на бельэтаж. А тот скрипит, но терпит из последних сил, хотя и прогнулся натужно под их тяжестью.
В театре чуть светло от аляповатой люстры-исполина, капающей воском. Свечение ее тускло, но и его хватает с лихвой, чтобы любого повергнуть в ужас.
Вся зала шуршит и перешептывается: в недрах кресельных гор, на сгорбленном бельэтаже, в пыли балконных штор… да даже на люстре. Всюду царит лихорадочный ажиотаж, и целый сонм горящих глаз следит за малейшим твоим движением. Бледные тени мельтешат туда-сюда под виолончельный мотив, как бы не находя себе места.
Я чувствую себя провалившимся в чудовищный муравейник.
Или улей.
Или гнездо.
Зеэв толкает меня вниз, к сцене, так призывно сверкающей в оттенках благородного индиго. Музыка льется именно оттуда, я точно знаю. Уши обволакивают легкие флажолеты. Призрачные, совсем невесомые, они успокаивают поцелуем матери, которой у меня никогда не было. Тонкая, слегка плачущая трель сходит на грудной гуд, и у меня перехватывает дыхание. Бархатные, раскатистые звуки проходятся по сердцу наждаком. Я вспоминаю свои неудачи, падения, все эти отголоски прошлого, смешавшиеся в один мутный бульон неудовлетворенности, – и стискиваю зубы. Кажется, под протяжные движения смычка во мне лопнула какая-то вена, и темная, беспросветная мгла заполняет изнутри все возможные полости до краев. Я кажусь себе архаичным доспехом, выброшенным на свалку времени за ненадобностью. И только вселенская горечь может сделать меня целым, не полым.
