Читаем Начерно онлайн бесплатно
И шмыгает в тень обветшалых стен Кишовника. Скрежет когтей по камням – и вот упыри уже карабкаются вверх. Их движения жутковато неправильны: есть в них нечто скользкое от водных гадов и ломаное, хрусткое – от сверчков. Но сильнее всего тревожит, что в основе этих юрких, сгорбленных теней угадывается человеческое, только искаженное. Словно сами боги создали упырей в насмешку над людским родом.
Или это мы, напротив, результат неудачной шутки?
– Скотина…
От шипения Лиха воспоминания об упырях сливаются с полутонами Кишовника, и не остается ничего, кроме странного запаха, как в запустелой церкви, набитой мертвыми жуками.
– Ничего, дружище. – Я морщусь, дотронувшись до пореза на груди. – Мы с ним еще поквитаемся.
– Не он, – обрубает Лих. – Ты скотина.
– Черт, парень, не начинай…
– Ты даже не попытался их остановить. – Дрожащей рукой он со второго раза попадает Сиралем в ножны, даже не очистив клинок от упыриной крови. – Ты… Тебе просто плевать на других, да? Да, Вилка так и говорила всегда, а я, балбес, не слушал…
Он оборачивает ко мне лицо, такое бледное, что может посоревноваться с упыриным. Почему-то оно кажется мне странным, будто чего-то не хватает.
– Дружище…
– Знаешь, в зад себе запихни этого своего «дружищу». – Взгляд его тускл. Не от усталости или боли, но от разочарования. – Мне было важно спасти тех ребят. Им типа в жизни не свезло, как нам с сестрой. Как мне, курва, не свезло. А ты просто стоял и смотрел, как их увозят…
– Лих…
– Дело даже, ну, не в них. Не в сиротах этих, понимаешь? Каналья, в том, что ты не оставляешь мне выбора. Не так… Курва, слова не идут… Не даешь самой возможности выбора, во. Такое чувство, что, по-твоему, правильно лишь то, что и делается по-твоему. А все остальные – я, Вилка, тетя, дед, да даже Хорха – могут хоть в лепешку расшибиться, а ты харкнешь, переступишь и…
– Лих, твое ухо.
– А?
Он рассеянно ощупывает рану позади виска. Проводит пальцем по изуродованной ушной раковине, размазывает кровь по кудрям, точно не осознавая, что от уха у него остался крохотный рваный огрызок.
– Упырь, наверное, откусил, – с пугающим спокойствием заключает он. – Некрасиво, да?
– Девкам нравятся шрамы, – виновато улыбаюсь я, поднимая Цепь с земли.
– Наверное, так. – Он поджимает губы. – Что ж, всё одно заживет. А я буду смотреться в зеркало и каждый раз вспоминать, какая ты скотина.
– Что мне теперь, извиниться? Слезно умолять о прощении? Это ведь всё равно ничего не изменит. – Я закатываю глаза, но в кои-то веки делаю это от растерянности. Не потому что неправ, а оттого что непривычно видеть Лиха одноухим и, главное, разбитым. Отец бы посмеялся надо мной, назвал хорьком и мямлей. Да и пошел бы он в Глушоту. – Погоди же ты! Дойдем до «Вогельмир», а там…
– Не. – Оторвав от блузы рукав, парень неловко перевязывает голову. – Я не пропаду. Со мной мой друг Сираль. А ты… – он смыкает губы, нехотя проглотив оскорбление, – ищи-ка свою зазнобу.
На мятной ткани мигом проступает темное пятно.
– Только типа сделай одолжение? Найди ее наконец, а потом свали куда подальше.
Я улизнул из кирхи еще до первого заводского гуда. Рассудил, что разумнее досыпать в «Усах бедного Генриха», чем ловить косые взгляды хремовцев или отвечать на их неудобные вопросы. Так что к полудню от меня разило не хуже, чем от самогонного аппарата, а на щеке, казалось, навсегда отпечатались все неровности ольхового стола. Добавь к этому срезанную мошну с двумя оставшимися грошами – вот тебе и доброе бехровское утро. Правда, саму мошну, пусть и без монет, потом заботливо подложили на лавку. Видно, вор побрезговал забирать кожаный мешочек, когда обнаружил внутри, помимо грошей, кое-что еще.
Топлива в «Вогельмир» хватило ровно до площади Бехерплац. Потом бальзамник закашлял, прихрюкивая по-свинушьи, и моя характерная тренога заглохла враскоряку на одном из тротуаров.
Я развалился на холодных, темнее базальта ступенях Глёдхенстага. И сидел так, пока таборянская кровь дошивала мои порезы. Внизу скучковались нищие. Рваные и худые, с красными шелушащимися лицами, они не клянчили милостыню вслух, а только раскрывали ладони горстями, уткнувшись взглядами в дырявые башмаки. Выше меня по лестнице, у тяжелых бронзовых ворот, толклись горожане. Одни курили, обмениваясь новостями, другие просто сновали у входа, не желая, видимо, торчать внутри в ожидании своей очереди. Меж ними, как ласковая собачонка, вертелся торгаш-коробейник.
По площади гулял промозглый зимний ветер, завывая в арках башни. Он уносил прочь смрад немытых тел и болезни, поднимавшийся от нищих, утешал меня. Думалось, в такую погоду и мой перегар станет почти неуловимым. Но прохожие бехровцы всё равно фыркали при виде меня, дамы зажимали носы и одергивали подолы платьев, точно боясь, что ткань впитает мой спиртовой парфюм. Учтивее всех были гремлины: они просто делали вид, что меня не существует, и семенили по ступеням дальше, чуть слышно попискивая. Наверное, оно и к лучшему, что их язык мне незнаком.
