Читаем Начерно онлайн бесплатно
– Мне не о чем жалеть, ведь мой выбор был истинно верным. Аскеза – ничтожная плата за жизнь, и мне мучительно думать, что ты мог поверить в обратное. Какой
Голова Лирика запрокинута, и волосы черным пятном растеклись по полу. Отсюда мне видно только его лоскутный подбородок, и он слабо, но долго шевелится, пока упырь произносит чуждые, лающие слова упыриного наречия.
С каждым новым словом Перуун, кажется, тает, словно прожитые годы вдруг невыносимым грузом легли на его плечи. По ногам, одетым в пурпур, проходит спазм, и упырь старческой хваткой вцепляется в трон.
– Немыслимо… Театр абсурда! – Он издает болезненный смешок. – Ох, видит Матерь, я бы всё на свете отдал, чтобы ты лгал… но ты неспособен врать. Не мне. О, мой несчастный запутавшийся сын! Плоть от плоти моей! Но… как же… Что они пообещали тебе?
Лирик вновь переходит на язык людей.
– Свободу от твоей трусливой клятвы.
– Ты был обманут. Тобой воспользовались, – голос Перууна глух от сожалений. – Клятва писана моей кровью и чарами упадников. От нее нет освобождения…
– Пока ты жив – да. – Лирик заходится в кашле. – Мы все это знаем.
Перуун в импульсивном порыве оборачивается в нашу сторону, но взгляд его устремлен не ко мне с каганом, а дальше и выше. Он долго и пронзительно смотрит в глубь большого зала, будто пересчитывая младших упырей по головам.
– Ах, значит, Лирик не одинок в своем мятеже? – вопрошает он тоном отца, отчитывающего неразумных детей. – Ну что ж, пусть согласные с ним встанут! Хочу увидеть ваши глаза.
Я оборачиваюсь вслед за его взглядом. В рое упырей поселяется замешательство. Скорченные фигуры заламывают лапы, перешептываются, прикусывают собственные пальцы и языки. Иные норовят шмыгнуть за спины товарищей, лишь бы не мучиться стыдом перед ликом вожака. Но потом происходит то, чего я так опасался. В общей неуверенной толчее один упырь выпрямляется в полный рост, за ним другой, третий… Затянувшийся ропот сменяется пугающим единодушием. И вот уже они все до единого, что на бельэтаже, что на балконах и люстре, – кто как может – встают по стойке смирно. Парад в музее уродств.
Перуун кивает натужно. А после касается пуговиц бордового фрака. Он расстегивает их неторопливо, точно упиваясь каждым моментом, когда очередная пуговица покидает петлю. В звенящей тишине упырь вешает фрак на спинку трона. Разглаживает плечи, соскабливает ногтем сыновью кровь, прикипевшую к ткани.
– Черт возьми, Перуун, – подняв брови, смятенно гудит Зеэв. – Игры затянулись.
«Старикашка совсем свихнулся, – прыскает куртка. – А всё оттого, что пиджак его не говорящий!»
– Представь себе яблоневый сад, Зеэв. – За фраком пришел черед накрахмаленной рубашки. – В нем есть высокая старая яблоня, а все прочие деревья – ее поросль. Давным-давно эта яблоня была одна-одинешенька, но ее семена с годами вымахали и стали этим садом.
– К чему ты клонишь? Мы не договорили, старый ты жулик.
– Не перебивай. – Оставшись обнаженным выше пояса, Перуун снимает туфли и сует их под трон. – Так вот, высокая старая яблоня была рада саду. Прикосновения веток ее дочерей, шелест их листвы заставляли ее трепетать… Но спустя долгие века старая яблоня перестала плодоносить, а потом и цвести. Она утратила способность давать, а только брала. Ее толстые старые корни продолжали расти, пили и пили, душили молодые корешки ее детей, пока остальной сад не зачах.
Инжения отнимает ладони от лица, заплаканного и подернутого дымом. В ее глазах я читаю искренний ужас.
– Не говори так! – Ее шелестящий голос звучит сдавленно, точно ей наступили на горло.
– Мораль сей истории, выдуманной мной для верных слушателей? – Перуун расстегивает бляшку на поясе. – Иногда, чтобы роща не погибла целиком, приходится срубать старые деревья. Что болеет, то умрет. А пока оно лишь обуза для молодой поросли. Упрямая коряга, которая не дает им расти так, как им лучше.
– Пожалуйста, Перуун, – сглатывает Инжения, ухватив упыря за голень.
– Ну же, милая моя девочка. – Седовласый актер, проведя пальцем по ее щеке, мягко, но непреклонно отталкивает упырицу. – Не надо плакать. Разве этому я учил вас?
– А ну взял и подошел сюда. – Кагана чуть не трясет. Сначала я думаю, это от негодования, но потом до меня доходит: Зеэв просто не знает, как ему поступить. В кои-то веки он ощущает себя бессильным.
Распрямив брюки ровно по стрелкам и опустив на мягкое сиденье, Перуун огибает трон. Теперь он стоит перед ним совершенно обнаженный – и белый, как алебастровая статуя. Не знаю, сколько веков он живет на этом свете, но тело у него что у юнца: гладкое, подтянутое, без единого волоска. Седые усы и волосы – вот и все признаки старости. Разве что та морщинка на лбу… Не помню ее.
– Холера, хватит этой театральности! – Каган шагает вперед, но край оркестровой ямы скрипит под его весом. – Что ты делаешь?!
Перуун улыбается, и улыбка эта – воплощение светлой грусти.
– Срубаю старую яблоню.
