Читаем Начерно онлайн бесплатно
Я чиркаю спичкой, и пламя бьет по глазам непривычно ярко для Прибехровья. Подкуриваю папиросу с другого конца, затягиваюсь – и лоб потихоньку остывает. Жаль только, что курева надолго не хватает: облегчение приходит и уходит, как легкая слабость в ногах, а вот боль, раскалывающая лицо пополам, остается. Черт, поторопить их, что ли?..
– Ау, насильники, – мой голос чуть ниже от дыма во рту, – вы скоро там? Дело есть.
Меня встречает немая сцена: все трое обернулись ко мне, на их лицах недоумение, разве что разной степени насыщенности. Меньше всего удивлен тот, что боролся с ремнем, его бритое лицо с перекошенным носом прямо-таки брызжет агрессией:
– А ты чого, херойствовать собрался?
Жертва его пьяного желания даже перестала сопротивляться. Теперь она сверлит меня взглядом, посылая мысленный крик о помощи, но Бругу плевать.
– Ха, – прыскаю, прежде чем затянуться снова, – я что, похож на доброго рысаря?
– Дык, значица, ты тоже отодрать евойную хочешь? – подхватывает тот, что с цилиндром.
– Вы не поняли, – закатываю глаза. – У меня к вам вопрос, только и всего.
Запыленная женщина пытается кричать, но с губ ее срывается лишь невнятный скулеж.
– И чого ты баклуши бьешь? – Бритый подтягивает портки, брякая ремнем. – Чого тебе, показать, в какую тут сторону к черту?
– Почти, дружище. Ты скажи-ка мне, где вы так надрались?
– Кто, сука, надрался?!
– А-а-а! – тянет хранитель цилиндра. После папиросы мои зрачки не меняются, как губу ни кусай, вот его лица и не разглядеть, но голос звучит вполне дружелюбно. – Дык ты успокойся, Яйцо! Молодчик тоже евойного бухла хочет!
– А то, – киваю я.
– Шпала, – обращается тот к высокому парнишке, держащему скулящую женщину, – ты помнишь, как рюмочную звать?
– А, ох… А! – Видно, нечасто ему дают высказаться. – Рюмочную звать, э-э-э, «Усы бедного Генриха». Как говорил мой папуля, лучший самогон по низким ценам. Вот так вот говорил…
А зря не дают. Рожа у него туповата, но память ничего.
– Пойдете отсюда вдоль тех вот бочек и на выходе свернете направо. А там уже… – Шпала запинается. Глуповато улыбаясь, он тычет длинной, как жердь, рукой в сторону кадок – и совершает роковую ошибку. Женщина, которую, казалось, уже раздавила тяжесть ее положения, бодает его затылком, угодив под ребра. Шпала задыхается, а баба шмыгает под ним – и давай бежать.
– Шпала, мать твою!.. – доносится из-за птичника.
– Чого?! – ахает Яйцо. – Лови ее!
Шпала было метнулся вперед – да переходит на шаг, схватившись за брюхо. Яйцо, пошатываясь, добегает аж до поворота, но у конца стены тормозит, кроя сам проулок и ту, что в нем скрылась, бранью. Только третий так и остался в тени, безучастно сжимая цилиндр.
Я же, затушив папиросу, двигаюсь через двор к «Усам бедного Генриха». Вальяжно проходя мимо Шпалы, хлопаю его по плечу: бывает, мол, не последний раз.
– А ты куда это, евойный ты сын? – Дружелюбный малый уже не так дружелюбен.
Яйцо словно трезвеет от этого вопроса.
– Ты! – Идет на меня, шаря на поясе. – Это из-за тебя шконка ушла!
– Как говорил мой папуля, – слова долетают откуда-то сверху и сзади, – съел пирожок – плати должок.
Цепь настырно лезет в рукав куртки.
– Что же, господа насильники, накосячили вы, а виноват дружище Бруг?
– Кто бруг? Я бруг? – мычит Шпала. – Папуля говорил, надо в харю бить!
– Мне по боку, кто виноват. – Яйцо сплевывает под ноги. – Гони грошики, хиба на ремни порежу.
Вспоминаю сцену несостоявшегося надругательства, и меня пробирает хохот.
– Зачем тебе еще ремни? Ты и с одним-то не сладил!
– Ах ты ж погань! – Уф, как рассвирепел! Прямо лопнет сейчас!
– Вы бы уносили ноги, дружочки, – выдыхаю я.
Цепь обеспокоенно дрожит, однако волноваться не ей, ведь действие папироски кончается.
– Шпала, держи его!
А жжение возвращается стократно и слепит. Лицо горит прямо посередине, тонкой полоской, как это бывает всегда. От темени до подбородка меня пробир-р-рает боль… которую не описать словами. Рассказать, как плавится кожа, растекаются кости, а зубы вонзаются в самое мясо головы, невозможно. Желаю каждому пройти через это. Говорят, к боли можно привыкнуть. Хотел бы я улыбнуться своим порванным черепом! Улыбнуться и сказать, что и вправду привык. Но полоса пылает так, будто я сунул башку в циркулярную пилу, а кто-то нажал на рубильник. Жжение теперь не где-то снаружи – оно и под кожей, и везде. Оно уходит вглубь, обжигая гортань и словно царапая мозг.
Но потом боль уходит, а зрение возвращается. Я вижу иначе – не только впереди, но и по бокам. Мои глаза – два блестящих шара, ими я вижу испуганную харю Яйца. Теперь я выше: мои позвонки набухли и вытянулись так, что даже Шпала дышит мне в грудь, но я не высок, а длинен.
Яйцо разевает рот, отчаянно крича. В ладони сверкнуло. Ножик.
– Чого?!
Он делает замах, и я наконец улыбаюсь. Я чудовище со смолисто-черной шерстью. В р-р-растянутой кожаной куртке на изгибающемся теле, в штанах, обтянувших лапы… Цепь ласково трется о когти, издавая слабое «ценьк-ценьк». Теперь пасть моя вертикальна, полна кусачих кинжалов и сочится аппетитом.
– Бес! – кричит бритый человечек и тотчас делает замах.
