Читаем Начерно онлайн бесплатно

– Обижаешь, – задирает нос Лешко. – Я здесь как цапель хожу! Как цапель-пам! Только вот…

– Денег клянчишь, паразит? – Лезу в карман за мошной. – Так бы сразу и сказал. На вот, вырастешь – на девок потратишь.

– Нет, ты точно дурачок, – присвистывает Лешко. – Я другое сказать хотел, Бр-р-руг.

– И что же?

– Не тормоши меня больше!

Траурные согры остались позади, но строй черных ольх еще долго шептался за спиной. Скорбно вторили им дебри крапивы, из последних сил тугими стеблями хватаясь за штаны, пока тоже не скрылись в темноте, помятые башмаками.

Под подошвой теперь хлюпает вода, и кривые затюканные ивки склонились над ней, непрозрачной в тусклом свете луны. Тонкие прутики веток поникли к самой болотной глади, будто умирают от жажды, но не могут напиться.

Когда я оступаюсь, а под стопой ехидно хрустит кизляк, вода хлюпает уже и в башмаке. Сначала ощущение такое, будто опустил ногу в теплую ванночку – казалось бы, терпимо, даже приятно. Но стоит сделать шаг – и башмачная жижа приходит в движение, холодными слизняками сочится между пальцами.

Да, проходчик из меня наипаскуднейший. Бреду по-черепашьи, бранясь и проклиная все растения мира. А Лешко, этому маленькому везучему засранцу, всё нипочем. Ужаленным козленком тот скачет с кочки на кочку, и каждый его прыжок – новая насмешка над моей самоуверенностью. Иногда я молюсь в сердцах: «Поскользнись, шмякнись же!» – но шмякаюсь сам.

– Хватит с меня, малой, – цежу сквозь зубы, счищая грязь с фонаря. – Ты точно издеваешься. Теперь-ка Бруг будет проводником, а ты – рулевым.

– Как хочешь!

Он что, совсем не расстроился? Неправильный какой-то ребенок. Ничего, вот сейчас увидит, как я хорош, и соплями захлебнется от осознания своей бесполезности!

Мы меняемся местами, и я беру прежний курс. Ступаю опасливо – туда, где больше травы, а не жирной перегнойной каши. Методика моя неказиста: прощупать носком – переставить ногу – порадоваться, что в мире существует твердая земля. Затем повторить.

– Плевое дело! – хмыкаю я. – Да в толчке утонуть проще, чем здесь!

Это работает ровно до тех пор, пока я по колено не ухожу в трясину. С мерзостным таким сосущим звуком. Ну, хотя бы саквояж не промочил.

– Ты тоже не знал! – с бессильной злобой гляжу я на Лешко. – Сам бы провалился, пса крев!

Лешко только пожимает плечами и невесомой походкой перебегает ко мне.

– Травку-муравку видишь? – тыкает он в три листка у меня под носом. – Мамочка ее вахтой называет. Видишь вахту – дальше не ходи!

– И ты только сейчас это говоришь?! – Я пытаюсь высвободить башмак, но болото уже заявило на него права и всё глубже пропихивает в свою беззубую глотку.

– Сказал рулить, я и рулю! Провожает же про-вод-ник, – Лешко, верно, считает меня слабоумным, – а проводник теперь ты. Сам сказал!

Вдалеке слышится вой. Похоже на собаку, только очень большую и очень-очень тоскливую. Вой этот холодным ножичком проходит по хребту: собак здесь, думаю, отродясь не водилось.

Похоже плачет жалобница.

– Хочешь снова быть проводником?! Да пожалуйста! – Я отважно шаркаю ногами, но лягушка из меня выходит такая же, как из грязи молоко. – Только вытащи меня, пса крев!

Лешко протягивает мне мертвый ивовый стволик с таким довольным видом, что этой же палкой хочется его треснуть. Так и светится, поганец.

Через час я уже мечтал дать ногам отдых. Через два – отрубить их к чертям или по крайней мере перетянуть каким-нибудь жгутом, чтоб не чувствовать больше этого нытья в икрах. А мальчишке хоть бы хны, словно вообще не устает. Он, конечно, не тащит с собой саквояж, да и фонаря у него нет… Но это же просто ребенок, откуда столько энергии в этой человеческой личинке?

– Эй, малой, – я готов сдаться, – долго нам еще переть?

Вот бы разуться и проветрить скукожившиеся пятки. Щиплет так, словно кожа отслоилась и норовит найти другого хозяина.

– Немножко еще! – оглядывается Лешко. – Одна малюсенькая немножечка!

Хотелось бы верить, но как-то не получается. Впрочем, за всю дорогу я слопал столько цвейтопама, что не удивлюсь, окажись всё это путешествие бредовым сном. Забавно будет, если я на самом деле в Крайнем, валяюсь в каком-нибудь особенно вонючем углу, да еще и в обнимку с леперкой. Смертельно больной, но с добрым сердцем. А пятки обглодали шрюпы, оттого так и чешутся.

Я испытываю облегчение, когда наступаю на что-то твердое. Если поскрести башмаком по этой чудесной твердости, можно даже немного… почесаться, да, детка! Но радость быстро улетучивается, когда я понимаю, что всюду твердо. Сдерешь слой пухлого мха вперемешку с подстилкой – и увидишь гранитные плиты, выеденные кислым дождем.

– Какого черта, Лешко? – Я угрожающе машу фонарем. – Ты куда меня привел?

Мальчишка вздрагивает и резко оборачивает ко мне испуганные глазища.

– Туда, где мамочка живет…

– Да ну?! – рычу я от негодования. – А по-моему, это сраный Старый город!